Рука на Стекле - Джон Гришем Страница 9

Лиз сидела напротив и точила нож — снова, хотя лезвие было острым, как бритва.

— Мы не можем его оставить, — сказала она.

— Он не просит, — сказал Мэтью.

— Он ребёнок, Мэтью. Он не должен просить.

— А что ты предлагаешь? Искать его родителей? В лесу? Который не отпускает?

Лиз замолчала. Сила нажатия на камень увеличилась, лезвие взвизгнуло.

Анна сидела в стороне. Шитьё на коленях. Она не участвовала в разговоре. Слушала. Не слова. Что-то под ними — как воду подо льдом.

Марта пила воду. Она не смотрела на мальчика. Смотрела в кружку, на своё отражение в воде — мутное, кривое, чужое.

— Сто семнадцать, — сказала Сандра вдруг.

Все посмотрели.

— Сто семнадцать дней, — повторила она. — К. ушла сто семнадцать дней назад. Он пришёл на сто семнадцатый день.

Лиз шевельнула губами — сто девятнадцать, — но смолчала.

— Совпадение, — сказала она.

— Ты веришь в совпадения?

— Я верю в то, что вижу. А вижу я ребёнка, который вышел из леса. Босого. С ниткой на руке. Это всё. Остальное ты сама себе придумываешь.

Сандра не ответила. Может, и придумываю. Может, и нет. В реанимации она научилась: совпадения бывают. Но не такие. Не с узлами. Не с буквами. Не с ниткой, завязанной человеком, которого больше нет.

Огонь трещал. Искры летели вверх — маленькие, оранжевые, и гасли, не долетев до веток.

Мальчик не двигался.

Ночь. Мэтью подбросил дров. Лиз ушла в свою палатку — не попрощавшись, не оглянувшись. Анна — в свою. Марта осталась у ручья: сказала, что ей нужно слышать воду. Мэтью не спорил.

Сандра сидела рядом с мальчиком. Он заснул быстро, без перехода, как засыпают дети: просто закрыл глаза и перестал быть здесь. Голова склонилась набок. Одеяло сползло с плеча. Сандра поправила. Пальцы коснулись ключицы — острой, выступающей. Кожа тёплая. Живая.

Она сидела и смотрела на него. На его лицо — спокойное во сне, без морщин, без напряжения. На его руку — тонкую, с красной ниткой, что лежала на одеяле, как шрам на коже. Три витка. Узел. Тот самый.

Сандра не плакала. Она разучилась. В реанимации слёзы — роскошь. Там плачут только один раз: в первый год. Потом сухо. Потом навсегда.

Она просто сидела. Считала его дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Двадцать вдохов в минуту. Живой. Настоящий.

И тут его губы зашевелились.

Сандра наклонилась. Близко. Так близко, что почувствовала запах — не грязи, не пота. Запах воды. Речной, холодной воды. И ещё чего-то. Хвои. Мокрой коры. Леса, который не пахнет, как обычный лес.

Губы двигались. Ровно. Едва уловимо.

Шёпот. Тонкий. Тихий. Едва различимый.

— Сто семнадцать.

Сандра замерла.

— Сто семнадцать. Сто семнадцать.

Она не дышала. Не двигалась. Только слушала.

— Сто семнадцать. Сто семнадцать. Сто семнадцать.

То же число. То самое, что Мэтью считал утром, когда смотрел на котелок и пытался вспомнить, сколько дней они здесь. То самое, что Сандра считала каждый вечер перед сном. То самое, что было вырезано на внутренней стороне палатки К. — её рукой, её ножом, в ту ночь, когда она поняла, что лес не отпустит.

Мальчик не мог это знать. Он был в лесу. Он пришёл сегодня. Он не слышал, как Мэтью считал. Не видел зарубок на палатке. Не знал, что Сандра считает дни. Не мог знать.

Но он шептал. Снова. И снова. Число, которое держит мир от того, чтобы развалиться.