Королева Лета, умри - Любовь Минеева Страница 100

Сначала двухэтажный барак – общагу для сезонных рабочих, принадлежащую колхозу, в котором разместили этих девок, – осаждали молодые неженатые парни. Но быстро выяснилось, что городских девчонок, привыкших ходить по дискотекам и арслановским ресторанам, не впечатлить чекушкой самогонки с помидорами из мамкиного огорода. Они хотели вина и шоколадок, коньяка, хотя бы и трехзвездочного, фруктов и историй – забавных и пугающих, с жженым привкусом опыта и хитрым прищуром, а не рассказов о драках на школьных танцах.

Они вообще воспринимали эту командировку не серьезнее, чем развеселую поездку на курорт, только этот курорт был им оплачен в полном объеме. Делать сейчас в колхозе особенно нечего: погладив телят в коровнике и засыпав курам кормежки, они бежали к реке, скидывали свои воздушные платья и оставались в таких купальниках, от вида которых у деревенских глаза на лоб лезли. У мужиков – от восторга, у баб – от возмущения.

И тогда в барак стали хаживать другие мужики. Женатые, статусные, имеющие деньги на армянские коньяки и молдавские вина, знающие интересные истории и соленые анекдоты. Они ходили туда тайком, в сгущавшихся сумерках, наплетя женам, что задержатся в мастерской, в поле, в правлении. Заседание, собрание, нужно закончить ремонт, сроки поджимают, скоро уборка, а у нас из комбайнов – половина парка только в строю! Но долго ли таится шило в мешке? Скоро все всё поняли. И барак, из окон которого лилась вечерами иностранная музыка, а во дворе сохли разноцветные платьица, взлетающие под порывами ветра как крылья огромных экзотических бабочек, стал для всей деревни олицетворением зла. Порока. Обмана. Подлого предательства.

— Гадюшник, – сплюнула Катерина и полезла в карман спецовки за сигаретами.

— Они скоро уедут.

— А толку? Арслан – не за горами. Они и оттуда дотянутся!

Марье хотелось крикнуть: «Ну и пусть катятся, хоть ко всем чертям, раз они такие похотливые козлы!» Пусть катится к своей фарфоровой кукле с модным именем. Пусть вместе сгинут.

Она рывком подняла канистру и, молча протолкнувшись меж баб, пошла своей дорогой.

* * *

Вечер застал Марью в темноте и одиночестве.

Точнее, не совсем в одиночестве. Канистра с керосином стояла на столе, и Марья глядела на нее как на живое существо, способное помочь и утешить. Она про себя решила – если он сегодня не придет, то тогда Марья распахнет все окна, чтоб была хорошая тяга, обольет стены керосином и подпалит. И сама останется дома. Ее предки так и делали – жгли себя, не признавая поражения. Пусть он потом кусает локти, пусть поплачет о ней!

«Не тот хлам ты сжигать собралась, Маня!» – всплыл в памяти пропитанный горьким ядом голос подруги. Ее не станет – и что дальше? Она им любезность окажет, покорно уйдя с дороги. Мягкосердечного ее Сашу совесть, конечно, помучает – месяц, в лучшем случае два. Потом и могила с ее обугленными костями, и сама память о ней покроются ржавым бурьяном, никто не придет поплакать о ней, никто не помянет, даже Катерина только сплюнет, злясь на то, как глупо простилась Марья с жизнью.

Большие настенные часы громко тикали, отсчитывая минуту за минутой. Стрелки упрямо ползли вперед, приближаясь к полуночи, и, несмотря на полноту своей силы в эти июньские дни, солнце наконец сдалось тьме. Пришла глубокая ночь.