Семь сувениров - Светлана Еремеева Страница 101

— Наоборот. Я хотел бы поподробнее.

— Ну посмотрим… Как получится…

За окном проезжали машины. Подул ветер, и за его порывом сразу же, словно крошечные молоточки, застучали по окнам капли дождя.

— Я смотрю, вы хотите докопаться до сути… – начал Шахов. – Хотите понять, был ли виноват Веня. Так?

— Да, – кивнул Краснов.

— Так вот, скажу я вам… Вы никогда этого не узнаете… Никогда не поймете. Это бессмысленно. Это вопрос не фактологический, а экзистенциальный. В этом есть даже что-то от проективной геометрии. Сколько ни старайся достигнуть горизонта, он все время ускользает от тебя. Возможно, Веня и был косвенно виноват в трагедии Андрюши, но поверьте, он никогда не желал ему зла, более того, не писал никаких анонимок, никогда не предавал его. Тем не менее косвенно, возможно, был виновен…

— Что вы хотите этим сказать?

— А то, что каждый из нас в чем-то перед кем-то виновен. И чем ближе нам человек, тем больше мы виноваты перед ним. Каждый из нас. Нет никаких исключений.

— Вы не преувеличиваете?

— Я? – Шахов усмехнулся. – Я не преувеличиваю. Я преуменьшаю…

— Но это все общие рассуждения. Я хотел бы услышать о фактах.

— О фактах?

— Да.

— А разве, находясь в квартире Вени, вы еще не выявили ни одного факта?

Николай пытался понять, говорит Шахов с сарказмом, с иронией или, возможно, попросту смеется над ним? Или, может, он сошел с ума здесь, в своем одиночестве? Но нет… Только не он… Такие всегда говорят серьезно. У таких психика и нервы из стали. Они сотканы из другого материала – того самого, из которого раньше делали настоящих мужчин. Тех мужчин, которых Ницше в своих сочинениях называл «мужами».

— Да не пугайтесь вы, – сказал Шахов, тихо посмеиваясь и словно читая мысли Краснова. – Я не спятил.

— Тогда о чем вы?

— Как о чем? О письме.

— О каком письме?

— Том самом, последнем письме Андрюши к Вене. Ну… после прочтения которого он и умер.

— Я не понимаю вас. Я не находил никакого письма.

— Правда? – В лице Шахова читалось смятение. Неужели он не верил ему?

— Да, я слышал о каком-то письме от Василисы и от Константина Семеновича, но я его не видел в квартире Волкова. Там нет никакого письма. Точнее… там есть, конечно, куча писем, дневников, документов, тетрадей, но этого письма, конкретно этого, нет…

Шахов растерянно смотрел на Николая. Он поднес руку к лицу и долго тер пальцами лоб, затем щеку.

— Вы уверены, что все обыскали?

— Да я и не обыскивал особенно. А что это за письмо? Что там такого?

— Откуда же я знаю… Я его не читал.

— Тогда откуда вы знаете, что оно имеет какое-то особое значение? – воскликнул Николай.

— Знаю. Мне говорил об этом Константин. Этот чистоплюй… Этот интеллектуальный оборотень. Он явно пытался что-то вытянуть из меня, разнюхать про это письмо…

— Подождите! Вы сказали «оборотень»? – Николай вспомнил о записях Волкова, найденных в квартире писателя. Там фигурировало это слово.

— А кто же еще! – не удержался и крикнул во весь голос Шахов, забывая, что нужно сохранять тишину. – А кто же еще… – сказал он, опомнившись, уже тише, почти шепотом. – Человек, который всю жизнь состоял в партии, преследовал студентов за чтение «неправильных» книг, а после 1990 года стал вдруг великим знатоком Цветаевой, Гумилева, Ахматовой, Платонова и Мандельштама… Кого там еще? Я в этом не разбираюсь… Тот, кто в советские годы во вступлении к статьям цитировал Ленина и Маркса, а после 1991 года начинал свои рассуждения с другого иконостаса – с умозаключений Ролана Барта или Жиля Делеза, например. Разве это не оборотень? С клыками и когтями, которые никому не видны… Точнее, видны только тому, кто попадает ему в лапы.