Навьи пляски - Ирина Невская,Александр Подольский,Дмитрий Тихонов,Александр Егоров,Евгений ЧеширКо,Мария Роше,Элина Лисовская,Оксана Заугольная,Наталья Русинова,Ольга Цветкова,Алексей Гибер,Саша Уба,Рина Солнцева,Ольга Рейнардин,Родион Вишняков,Анна Евген Страница 107

Упущенная палка поднимает облако пыли.

Брат давится, задыхаясь. Руки хватают за горло, хотят разодрать его, выдернуть демона, пробирающегося внутрь. Лицо Феофана синеет, глаза наливаются кровью, и он падает наконец-то на землю, скрючившись и застыв в такой позе.

Тягостно длятся мгновения…

— Брат!

С шумом валится с облучка обгорелое тело возницы.

— Брат Феофан!

Зелёные мухи жужжат, собираясь в ранах мёртвых коней…

Феофан резко садится, вздёрнутый рукой невидимого кукловода. Руки и ноги его несколько раз дёргаются, будто в конвульсиях. Он поднимает голову, пристально смотрит… Взгляд вонзается в кожу, пробираясь в самое нутро. Рот расползается в жуткую улыбку от уха до уха. Он начинает говорить, и голос его больше не льётся – громовым раскатом несётся над полем. Голос лишает воли, скручивает руки и ноги, перехватывает горло.

— Бр…

Кожа застывает, подчиняясь чужеродным словам, тело покрывается жёсткой корой. Ноги больше не держат. Губы не шевелятся, язык срастается с нёбом. Невозможно и звука выдавить из одеревеневшей груди.

— Какая досада! – лающий смех вырывается из груди Феофана. – Теперь тебе тоже будет трудно исполнять заповедь «Непрестанно молитесь».

Рука выворачивается, сухо скрипя плечом. Феофан тянет и тянет за неё к задней части фургона, но боли почему-то нет. Раскалённое добела небо сменяется закопчённым потолком, пыль дороги – грудой обугленных чурок. Чья-то отрубленная рука лежит прямо перед глазами.

Вместо крови на ней тонким слоем выступает смола.

* * *

Тихон скатился с лавки и растянулся на полу, исторгая из себя ужин. Перед глазами плыло, в ушах звенело. Темнота наползала со всех сторон, сдавливала в лепёшку.

Он завыл, распахнув рот пошире, словно можно было выплюнуть и кошмар с очередной непрожитой жизнью, навсегда избавиться от этого проклятья. Но сон не отпускал. Тихон схватил болтающийся на верёвочке крест – красивый двусторонний крест с ликами святых, который носил столько, сколько себя помнил. Ему нужно было почувствовать холод железа, почувствовать себя живым, настоящим… И тогда его деревянные пальцы треснули.

Тихон попытался встать, но тело не слушалось. Да и не тело это уже было вовсе, а проросший чурбак. Он стал истуканом, проклятым лесным подменышем.

Тихон закричал так, как не кричал никогда в жизни. Одеревеневшими руками из последних сил он сдирал с себя кору, соскабливал её железным крестом, пытаясь добраться до кожи, мяса, тепла… Но ему открывались только древесные срезы с годовыми кольцами и узорами.

Сверху плеснуло светом, и вместо потолка церквушки Тихон увидел своды родного монастыря. Он оживал, гремели колокола, а значит, билось его громадное сердце. Тихон любил этот звук, любил это место. Он вознёс руку к образу Спасителя под куполом, но святой лик стал меняться. Исчезала краска, осыпалась трухой, обнажая сокрытое.

Другое лицо.

Сверху на Тихона смотрел человек в плаще и шляпе. Он улыбался и тянул руки к своей новой кукле, а навстречу ему поднимались причудливые узоры из тела Тихона. Тихон кричал, чувствуя, как ломается его туловище, как вытягивают из него нити жизни, как подвешивают на них словно марионетку. А кукольник всё пил и пил, пока не поглотил Тихона без остатка.

На пол церкви рухнула безжизненная чурка с железным крестом на шее. На деревянном туловище не было ни единого узора. Но мёртвое лицо моргнуло раз, второй, и Тихон проснулся по-настоящему.