Сто мелодий из бутылки - Сания Шавалиева Страница 109

Сытая Баба Нюра сидит на диване и смотрит, как Ася пытается сосчитать деньги. И так и сяк монеты перекладывает. Честно говоря, быстро утомляется – в жизни столько денег не видела разом. А эта внушительная куча никак не складывается в правильную цифру.

— Три рубля двадцать шесть копеек, три рубля тридцать одна копейка… тридцать три, тридцать восемь плюс двадцать, два рубля пятьдесят восемь…

— Было три рубля, стало два, – недоверчиво вслушивается баба Нюра, – чему вас в школе учат? Бестолочи!

— Нас не учат считать деньги, – обижается Ася.

У неё, между прочим, пятёрка по математике. После восьми рублей начинает счёт заново. Баба Нюра вздыхает, понимает, что с таким подсчётом Ася не справится и к завтрашнему вечеру.

— Ну ты всё делаешь неправильно, – нависает над Асей тётя Аня, – гляди, как надо.

Она шустро раскладывает монеты стопками по номиналу. В каждой стопке по десять монет. Попутно объясняет:

— Шесть стопок по копейке – шестьдесят копеек, ещё раз… два… три… шестьдесят три копейки. По две копейки – три рубля сорок восемь копеек…

Через десять минут тётя Аня подводит итог.

— Шестьдесят два рубля сорок девять копеек. У меня зарплата семьдесят рублей, а я, между прочим, ревизор высшей категории. Да ты богачка!

— Почему богачка? Это что, мои деньги?

— Конечно. Твой свадебный калым. Тебе, как младшей сестре жениха, полагается. Обычай такой.

Асе этот обычай нравится. Дней пять придумывает, куда деньги потратить, а на шестой день мать всё забирает, сказав, что про обычай тётя Аня пошутила, а монеты собрали на бочку пива, за которую надо расплатиться в кафе.

После свадьбы квартира требует ремонта. Мать неделю белит стены, красит полы, перестирывает шторы. Свадебное платье тоже стирается – в горячей воде с хозяйственным мылом. После стирки хлопковая основа парчи садится, теперь серебряные нити топорщатся дугами, блёкнут новогодней мишурой. Платье настолько уменьшается, что становится практически впору Асе, – ну ещё пару годочков подрасти. Ася боится шелохнуться, платье, как тёрка для овощей, нещадно царапает кожу. Ася тянет за подол, платье прячет в шкаф, а сама возвращается в свой байковый халат с бледными голубыми цветами.

Зима, 1976

Как-то раз за вечерним чаем Ася вспомнила про это платье, попросила у Гульназ достать. Гульназ к этому времени уже родила и ещё больше округлилась, растолстела – теперь напоминала барыню с лубочных картинок. У Гульназ от просьбы Аси блюдце с янтарным чаем запрыгало в руках:

— Господи! Никак замуж собралась?

— Вот что болтаешь? Для спектакля. Для Снежной королевы.

Гульназ успокоилась и огорошила:

— Платье давно продали, Юльке коляску купили.

Это был тот случай, когда Ася не сдержалась, наговорила Гульназ кучу гадостей: назвала бандиткой, мучительницей, потом хлопнула дверью, убежала на улицу. Потолклась на крыльце, немного успокоилась. Стало стыдно. Решила: попросит прощения – и Гульназ простит, она умеет прощать. Всё, кроме предательства. Ася села на скамейку и вдохнула полной грудью. Воздух был пропитан запахом хвои, льдинками испарений земли. Уже ударили морозы, и теперь небо укуталось пышной серой пеленой, переполненной снегом. Краски, звуки, запахи осени пропали, уступили место долгой, белоснежной грусти. Птичьи голоса переродились в печальные вздохи ветра, стоны тайги, крики зайцев.