Не проси - К. Блэквуд Страница 113

У стены сидели жрецы.

Менна сначала подумал, что они молятся. Потом понял, что ошибся. Один сидел с открытым ртом, из которого текла слюна. Глаза у него были ясные, полные ужаса. Язык отсутствовал. Не отрезан — исчез, как у гонца. Другой держал на коленях глиняную табличку и снова и снова проводил пальцем по одному знаку, стирая кожу до крови. Третий ел папирус. Медленно, аккуратно, полоска за полоской, как старик ест мягкий хлеб без зубов.

Сехем заметил взгляд Менны.

— Они пытались дать ему имя.

— Кому?

— Тому, что пришло.

— И?

— Имена стали пищей.

Менна вспомнил слова гонца: не давайте реке имён.

— Значит, нельзя называть его?

— Пока нельзя.

— А если не назвать, как удержать?

Сехем посмотрел на него внимательно. Впервые за всё время в его глазах появилось нечто похожее на интерес.

— Ты сам пришёл к этому вопросу?

— Я землемер. Нельзя поставить границу тому, чего не отличаешь от всего остального.

— Верно.

— Но если имя кормит его

— Тогда нужна не молитва, — сказал Сехем. — Нужна мера, которую он не сможет сразу съесть.

Менна не понял до конца, но внутри что-то сдвинулось. Слова жреца не спасали. Не успокаивали. Но в них была работа. А работа была единственным способом не сойти с ума.

В дальнем конце двора открылась дверь. Оттуда вышел молодой писец с серым лицом. Он поклонился Сехему.

— В западном квартале началось.

— Что?

Писец сглотнул.

— Семьи запирают детей. Некоторые дети грызут двери изнутри. У троих на руках такие же знаки.

Неферет пошатнулась.

Менна взял её за плечо.

— Такие же?

Писец посмотрел на Тию и отвёл глаза.

— Не совсем. У каждого свой. Но все внутри рта.

Сехем выругался. Менна никогда не слышал, чтобы жрец ругался при священном дворе. Это было почти облегчением: значит, старик всё ещё человек.

С улицы донёсся гул.

Сначала Менна решил, что это толпа у ворот. Потом звук стал глубже. Он шёл снизу, из-под камня. Двор дрогнул. В чаше с прозрачной водой появилась рябь. Затем вода стала темнеть от краёв к середине.

Жрецы у стены зашевелились. Тот, что ел папирус, вдруг заплакал и начал запихивать в рот сразу несколько полос.

Сехем схватил чашу и перевернул. Вода выплеснулась на каменные плиты, зашипела и тут же испарилась, оставив чёрный круг. В круге на миг проступило изображение: город сверху, как на чертеже. Улицы были жилами. Амбары — желудками. Колодцы — глотками. Ворота — зубами. И весь город медленно сжимался, будто сам пытался проглотить тех, кто в нём прятался.

Город начинал есть сам себя.

Сам порядок города поворачивался внутрь. Дороги вели не наружу, а к толпе. Очереди к воде становились драками. Амбары собирали вокруг себя голодных, как рана собирает мух. Храмовые стены защищали и одновременно удерживали людей внутри, ближе друг к другу, ближе к общему рту.

Сехем сказал:

— Вечером закроем внутренние ворота. Всех, у кого знаки, приведут сюда.

Неферет шагнула к нему.

— Нет.

— Женщина

— Я сказала: нет.

Сехем не ответил ей. Он смотрел на Менну.

— Если оставить отмеченных среди остальных, город не доживёт до утра.

— Что ты собираешься с ними делать?

— Удерживать.

— Как?

— Пока не знаю.

Неферет тихо засмеялась. Смех был короткий, злой, почти безумный.

— Он не знает, Менна. Слышишь? Старший жрец солнечного города не знает, что делать, но уже хочет собрать детей в одном месте.