Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов Страница 115

— Маленков, — выдохнула Ольга, удивляясь собственной смелости произнести это имя вслух. — Он дал мне свой телефон. Сказал, что поможет, если понадобится.

Клавдия кивнула, словно знала это с самого начала.

— Не зря он тебе дорогу указал, — сказала она, и в её глазах блеснуло что-то похожее на одобрение. — Власть знает власть. Они ходят рядом с нами, только в другом пространстве, как тени на другой стороне стены. Иногда тени пересекаются, и тогда можно попросить.

Она снова посмотрела в миску, где белок уже начал распадаться, теряя чёткость форм.

— Иди к нему, — продолжила тётка. — Но помни — власть даёт только тем, кто умеет брать. Не проси, как нищая. Говори, как равная, хоть и не равная ты ему.

Ольга почувствовала, как внутри поднимается волна сомнения.

— А если он… если он захочет того же, что и раньше? — спросила она, чувствуя, как краска заливает щёки. — Если это будет цена за помощь?

Клавдия усмехнулась, и в этой усмешке было что-то древнее, языческое.

— Тело — это просто тело, — сказала она, выпрямляясь. — Его уже брали без спроса. Теперь ты сама решаешь, кому давать и за какую цену. Но душу не отдавай — её не вернёшь.

Она взяла миску обеими руками и отнесла к двери. Открыв её, вылила содержимое в снег. Ольге показалось, что вода зашипела, соприкоснувшись с холодом, но, возможно, это был просто порыв ветра.

Вернувшись, Клавдия задула свечи, собрала платок, убрала всё обратно в сундук. Комната будто выдохнула, возвращаясь к обычному состоянию. Электрический свет снова стал ярче, печь потрескивала, как и раньше, часы на стене мерно отстукивали секунды.

— Переночуешь здесь, — сказала тётка, закрывая сундук. — А утром решишь, что делать дальше.

Она достала из шкафа старое, но чистое бельё, начала стелить постель на широкой лавке у стены, застилая её домоткаными простынями, пахнущими травами.

— Ложись. Поздно уже.

Ольга послушно разделась, оставшись в нижней рубашке, и легла на жёсткое ложе. Тётка укрыла её тяжёлым стёганым одеялом, поправила подушку.

— Спи, — сказала она, и в голосе промелькнуло что-то похожее на нежность. — Утро вечера мудренее.

Клавдия ушла в соседнюю комнату, и вскоре оттуда донеслось её ровное дыхание. Ольга лежала, глядя в потолок, где тени от печного огня танцевали свой медленный танец. За окном свистел ветер, бросая в стекло пригоршни снега, стучал ставень, где-то вдалеке лаяла собака.

В этих звуках было что-то успокаивающее — простое, понятное, земное. Не то что в Москве, где каждый шорох за дверью мог означать приближение беды, где каждый ночной телефонный звонок заставлял замирать сердце.

Ольга думала о Маленкове, о том, что скажет ему, если наберётся смелости позвонить. Сможет ли говорить с ним как равная, как советовала тётка? Он ведь не просто высокопоставленный чиновник, а один из руководителей страны, человек, чьё имя произносили с трепетом. Что, если он не вспомнит её? Или, хуже того, вспомнит, но откажет в помощи?

Но выбора не было. Мила мертва, Алина в больнице, а те, кто стоит за этим, не остановятся, пока не устранят всех свидетелей. Сколько их, «гетер»? Шесть? Семь? Ольга не знала точно — Кривошеин всегда был осторожен, никогда не собирал всех девушек вместе.

Ветер за окном усилился, завыл в печной трубе. Ольга натянула одеяло до подбородка, ощущая странное сочетание страха и умиротворения. Страх перед завтрашним днём, перед решением, которое предстоит принять. И умиротворение от того, что здесь, в этом старом доме на краю Мамонтовки, она чувствовала себя в безопасности — впервые за много дней.