Семь сувениров - Светлана Еремеева Страница 123

И теперь он, Николай Краснов, ощущал их буквально. Они были живыми. Они были бессмертными. Книги, созданные Вениамином, а также всеми теми, благодаря кому они были написаны, помогали и Николаю почувствовать прочность. Осцилляция (между только земным либо только неземным, между только прошлым или только будущим) уходила, растворялась. На ее месте возникал твердый дуализм – соединение идеального и материального, трансцендентного и земного. Восприятие мира – как Всего, как единого. Он чувствовал эту новую силу. И только от него самого, от Николая Краснова, зависело, сможет ли он стать таким же, как они. Сможет ли он пройти по тому самому мосту, осознавая, что идет сам, в то время как рядом одновременно идут и другие? Сможет ли он оставить после себя своего Сверхчеловека?

* * *

— Администрация Петербурга выкупила у меня квартиру отца, – сказала Василиса, разливая чай в гостиной.

— И что теперь там будет?

— Музей.

— Интересно… А что-нибудь там нашли, что-нибудь особенное? Не знаете?

— Вы о письме? – спросила Василиса, передавая Николаю чашку.

— Да.

— Нет. Ничего не нашли. Была там пара листов, видимо, с планами отца написать новый роман… Я так поняла, что он хотел написать о себе, о дяде Константине, о дедушке, об Андрее Огневе. Еще о той девочке из Ташкента… Помните?

Николай кивнул в ответ.

— Хотел эту книгу сделать завершающей, – продолжила Василиса. – Провести цепочку через нашу семью. Я нашла там запись о себе. Он называл меня «дочерью Андрея Огнева, которая по чистой случайности родилась от него».

Василиса грустно улыбнулась.

— Вас это расстроило? – спросил Николай.

— Ничуть. Я и так это знала. Да. Я всегда знала, что он так думал. Это всего лишь еще одно подтверждение. Он болел этим. Он умер из-за этого. Тот, кто написал анонимку на Андрея, в итоге убил моего отца. Это медленное убийство, которое совершалось в течение многих десятилетий. Это что-то вроде замедленной химической реакции, которая в определенный момент обязательно закончится тем, чем и должна закончиться.

— Но кто же это был, Василиса?

Она пристально посмотрела на него:

— Не знаю. И никогда не узнаю. Это все, кто был рядом, и одновременно никто из них…

Николай взял чашку и уставился на темно-коричневую поверхность колышущегося чая, над которым поднималась едва заметная струйка пара. Перед глазами возник образ того безликого человека с крепкими мускулами, который, ударив Николая по голове, медленно уходил в сторону двери. Удалось ли ему забрать то письмо? Что было в том письме? Удалось ли ему уничтожить следы этого невидимого и бесконечного преступления, совершенного неведомо кем? Все это теперь навсегда осталось зыбкой, противоречивой неизвестностью. А самое главное, преступлению этому еще было суждено продолжаться и продолжаться, даже если сам преступник и его жертва давно покинули этот мир.

— Я все хотел спросить… А кем был тот человек с фотографии? Тот, что пил квас?

— А… – улыбнулась Василиса. – Его фамилия Михайлов. Я это помню точно. Он был музыкантом. Кажется, альтистом. Работал в Мариинском, то есть тогда Кировском. Лично знал того артиста балета, который покончил собой. Собственно, он и рассказал отцу эту историю, посвятил в детали. С него, можно сказать, все и началось. Настоящая литературная судьба отца.