Дух Офуми - Окамото Кидо Страница 13

— Как я уже сказывал, эту тайну, кроме супругов Обата да меня, не знает никто, – добавил дядюшка К., завершая свой рассказ. – Обата с женой благополучно здравствуют и поныне. После Реставрации он поступил на государственную службу в новом правительстве и ныне занимает положение весьма почтенное. Поэтому не вздумай болтать о том, что довелось тебе услышать в эту ночь.

Пока повествование подходило к концу, ночной дождь понемногу утих, и даже широкие листья фатсии в саду, казалось, забылись сном и больше не шелестели.

В моей детской памяти эта история запечатлелась с необычайной яркостью. Но теперь, оглядываясь назад через пелену лет, я понимаю: для Хансити всё это было делом пустячным, едва ли достойным упоминания. Случались в его практике и куда более поразительные приключения, способные по-настоящему всколыхнуть душу. Он был негласным Шерлоком Холмсом той великой и суровой эпохи Эдо.

По-настоящему часто видеться со стариком Хансити я начал уже десять лет спустя, как раз к исходу японо-китайской войны. Дядюшки К. к тому времени давно уже не было в живых. Хансити сказывал, что ему перевалило за семьдесят три, но то был на диво бодрый, почти невероятно свежий старик. Приемный сын его открыл лавку заморских товаров, а сам он жил на покое и предавался праздному безделью в свое удовольствие. По одному счастливому случаю я сошелся с ним близко и стал частым гостем в его уединенном домике в Акасака. Старик был человеком не без изысканного вкуса: он всегда угощал превосходным чаем и отменными сладостями.

За этими неспешными беседами я и выслушал несметное множество его воспоминаний. Почти целая записная книжка оказалась испещрена заметками о его сыскных делах. Из них-то я и намерен понемногу выбирать те, что показались мне наиболее примечательными, – не слишком заботясь о строгом порядке времени.

Каменный фонарь

石燈籠

I

Однажды старик Хансити во всех подробностях поведал мне о том, какое положение он занимал в прежнем мире чинов и служб. Чтобы тем, кто читает эти сыскные истории эпохи Эдо, было легче в них ориентироваться, я перескажу здесь кое-что из его слов.

— Те свитки, что звали «торимоно-тё», или книги поимок, велись своеобразно: ёрики и досины выслушивали донесения от оккаппики, а затем передавали их в городскую управу, где в особой комнате хранилась своего рода текущая летопись. Туда писец и заносил все свежие сведения. Вот эту книгу и именовали торимоно-тё, – начал объяснять Хансити. – Что до нас самих, то люди называли нас как бог на душу положит: гоёкики, оккаппики, тэсаки и еще на десяток ладов. Слово «гоёкики» было скорее учтивым: так к нам обращались либо из почтения, либо когда мы сами желали кого-нибудь припугнуть весом своей должности. Официально же наш чин звался «комоно», что значит «мелкая служба». Но в этом слове не было дельного веса, вот и прижились в народе «гоёкики» да «мэакиси», а чаще всего – «оккаппики». Порядок же был заведен строгий: при каждом ёрики состояло по четыре-пять досинов, у каждого досина – по два-три оккаппики, а за каждым оккаппики следовало еще по четыре-пять подручных-тэсаки. Если же оккаппики выбивался в люди и обретал имя, он мог держать при себе и до десяти помощников. Жалованье, которое магистрат отпускал комоно, составляло в лучшем случае один бу и два сю в месяц, а то и вовсе один бу. Как ни дешевы были тогда товары, прожить на такие крохи было невозможно. А ведь оккаппики должен был еще кормить своих подручных, на содержание которых казна не давала ни единой монеты. Выходит, старшему приходилось содержать их на собственный счет. Сама система была устроена так, что концы с концами не сходились, и оттого в нашей среде процветали всяческие притеснения и корысть, из-за чего на оккаппики и их людей в народе часто смотрели как на ядовитых гадюк. Почти у каждого из нас было иное занятие: кто записывал баню на имя жены, кто держал крохотную харчевню…