Дурная кровь - Уильям Марч Страница 15

Шофер, вернувшийся с грифельной доской, проворчал с преувеличенно страдальческим видом:

— Ну-ка, отойдите от окна, леди!

— Смотри не переутомляйся, – наставляла миссис Дейгл сына взвинченным, беспокойным тоном. – И по возможности старайся не торчать на солнце!

Автобусы вновь медленно тронулись, и родители потянулись к дверям, улыбаясь и окликая маленьких пассажиров. Наконец шоферы неторопливо, помня неоднократные предостережения мисс Октавии, завернули за угол, и на улице воцарилась прежняя тишина. Можно было считать, что пикник начался. Именно в этот момент Рода встала со своего места и пересела поближе к маленькому Клоду Дейглу. Ее взгляд был прикован к награде за чистописание, но девочка ничего не сказала. Через какое-то время, почувствовав себя увереннее, она встала в проходе рядом с Клодом, протянула руку и коснулась медали, но мальчик раздраженно отпрянул и огрызнулся:

— Отойди! И отстань от меня!

После того как автобусы скрылись из виду, миссис Пенмарк направилась к автомобилю миссис Бридлав. Оглядевшись в поисках приятельницы, она увидела, что Моника, как обычно, окружена людьми – очевидно, старыми знакомыми, с которыми давно не встречалась, – и, как обычно, о чем-то пылко разглагольствует, размахивая руками, поводя плечами и для пущей выразительности встряхивая головой. Кристин отошла к узкому газону, отделяющему тротуар от проезжей части, и стала дожидаться, когда соседка закончит свой рассказ.

К кусту лагерстремии у нее за спиной подошли двое мужчин и встали под ветвями. Оба одновременно поглядели на часы.

— На днях я читал, – сказал тот, что повыше, – будто мы живем в век тревожности. И знаешь что? Я подумал, что это довольно-таки верное и даже весьма справедливое наблюдение. Дома, когда я рассказал об этом Рут, она заметила: «И не говори!»

— Для людей любые времена тревожные, – возразил его собеседник. – Если спросить меня, я бы сказал, что наш век – это век жестокости. Мне представляется, что жестокость нынче у всех в крови. Видимо, мы просто будем продолжать в том же духе, пока уже нечего будет разрушать. Если ты хорошенько поразмыслишь об этом, тебе станет страшно.

— Что ж, вероятно, мы живем в век тревожности и одновременно жестокости.

— Вот это уже больше похоже на правду. А ведь и в самом деле, наверное, именно таков наш век и есть.

Приятели обменялись рукопожатиями, договорились встретиться за ланчем на следующей неделе и поспешили к женам, которые их уже звали, а миссис Пенмарк осталась на месте, прокручивая в голове услышанное. Ей вдруг показалось, что жестокость – это неотъемлемая частица души, возможно наиважнейшая из всех: неискоренимое зерно, которое, подобно дурному семени, таится за добротой, состраданием, даже за любовью. Порой жестокость запрятана глубоко-глубоко, а порой лежит близко к поверхности, но она всегда есть внутри и при определенных условиях готова мгновенно предстать во всей своей иррациональной чудовищности.

Вскоре к Кристин подошла миссис Бридлав. Чуть позже, величественно следуя к припаркованному авто брата, она сказала:

— Инцидент с загубленным шлейфом Клодии Ферн исполнен символизма, а посему я не удивлена, что она помнит эту историю много лет и даже поведала ее вам. Когда я ходила к психоаналитику, эпизод со шлейфом Клодии всплывал вновь и вновь. Собственно, он явился одним из ключевых моментов моего тревожного невроза. – Моника рассеянно кивнула встречным знакомым и продолжила: – Моя кровосмесительная тяга к бедному Эмори настолько очевидна, что не нуждается в дальнейшем осмыслении, я даже и пытаться не стану; инцест – это слишком банально. Куда любопытнее, на взгляд моего психоаналитика, было другое: расправа со шлейфом указывала на скрытую враждебность и зависть к пенису, а кроме того, продемонстрировала мое стремление калечить и кастрировать как мужчин, так и женщин.