Возвращение Гетер - Алексей Небоходов Страница 162

Никон Трофимович долго молчал. Пальцы постукивали по краю стола в такт невысказанным мыслям.

— Эта семья разваливается, — тяжело выдавил он наконец. — Анна умерла, Серёжка пьёт, ты ушёл, теперь Лена пропала. Я сижу здесь и ничего не могу сделать.

Олег подался вперёд, пытаясь в полумраке разглядеть черты деда:

— Ты знаешь, где она?

— Нет, — старик покачал головой. — Знал бы — не сидел.

Внук стиснул кулаки.

— Я должен был защитить её, — обронил с горечью.

Никон Трофимович протянул руку и накрыл стиснутую ладонь внука своей — сухой, морщинистой, но всё ещё сильной.

— Мы все должны были, — проговорил он. — Я, ты, даже этот пьяница Серёжка. Все подвели.

Молчание повисло в комнате. Ни дед, ни внук не знали, что сказать дальше.

Родионов сидел в полумраке кабинета, освещённого настольной лампой с зелёным абажуром. Жёлтый круг света ложился на стол, выхватывая из полутьмы разложенные фотографии, папки с документами и чашку остывшего кофе. За окном давно стемнело, огромное здание на Лубянке опустело — лишь в нескольких окнах горели огоньки, да по коридорам изредка проходили дежурные офицеры. Но капитан не замечал ни усталости, ни пустоты вокруг. Склонившись над столом, он всматривался в лица на фотографиях.

Взял снимок Ордина 1955 года из дела «Гетер». Чёткое чёрно-белое изображение: молодой мужчина с правильными чертами лица, тёмными, зачёсанными назад волосами и холодным, пронзительным взором. Рядом — другой снимок, 1958 года, тот же человек уже под фамилией Ордынцев. То же выражение на надменном лице, ни одной новой морщины, ни одной складки у рта, ни одного признака старения — словно фотографии были сделаны в один день.

Затем взгляд Родионова перешёл к другой паре снимков — Ольга Литарина. Молодая актриса театра Вахтангова, племянница Клавдии, 1955 год. И она же — на фотографии оперативной съёмки 1975 года, через двадцать лет. Те же черты, та же безупречная кожа, лишь причёска изменилась да взгляд стал жёстче, холоднее. Никаких следов времени в облике женщины, перешагнувшей сорокалетний рубеж.

— Что же вы такое? — прошептал капитан, уставившись на фотографии. Голос прозвучал странно в пустом кабинете.

Он потянулся к пачке «Явы», вытащил сигарету, щёлкнул зажигалкой. Синий дым поплыл к потолку, смешиваясь с жёлтым сиянием лампы. Следователь глубоко затянулся, ощутив, как никотин немного проясняет голову. Двое суток без сна, на одном кофе и сигаретах — но сейчас было не до отдыха.

Перед ним лежал потрёпанный блокнот Терняева, открытый на странице с записями о природе суккубов и инкубов. Почерк бывшего полковника — острый, угловатый, с сильным нажимом, выдающим внутреннее напряжение. Некоторые слова подчёркнуты по нескольку раз.

«Они — не люди. Они древнее нас, древнее наших государств и идеологий. Они питаются нашей энергией, нашими жизнями, манипулируют через постель. Всегда на вершине власти — при царях, при комиссарах. Всегда рядом с теми, кто принимает решения. Клан инкубов — хищники, высасывающие энергию. Клан суккубов — дающие энергию, но в обмен на контроль».

Капитан отложил блокнот и потёр веки. Записи звучали как бред сумасшедшего — и всё же доказательства лежали перед ним. Люди, не стареющие десятилетиями. Совпадения, слишком многочисленные, чтобы быть случайными. Цепочка смертей, тянущаяся с пятидесятых годов.