DARKER. Твари и хвори - Майк Гелприн,Михаил Парфенов,Александр Матюхин,Максим Кабир,Дмитрий Костюкевич,Александр Сордо,Дмитрий Лопухов,Алексей Гибер,Мирон Высота,Герман Шендеров,Алексей Искров,Олег Савощик,Оскар Мацерат,Олег Ушаков,Борис Крамар,Марк Антон Страница 175

От Никитичны исходили такая густая угроза и такая насыщенная опасность, что Керзон, казалось, осязал их и обонял. Человеческой речи он не разумел и был способен лишь ее воспроизводить, но суть того, что бормотала себе под нос новая жиличка, улавливал.

— Чего пялишься, тварь? – уставившись на Керзона, цедила Никитична. – Думаешь, не доберусь до тебя? Ошибаешься. Это сейчас ты мне не шибко интересен, но настанет и твой день, не сомневайся. Никуда не денешься, сдохнешь. Чего вылупился, говнюк? Не веришь? Зря.

Керзон верил, еще как верил. К корму он на всякий случай не притрагивался. Даже воду пил скрепя сердце и к концу недели оголодал так, что едва не валился с жердочки.

— Ты будто с голодного края приехал, – удивлялся Васечка, в воскресенье принявший эстафету. – Вернее, прилетел. Вот это, я понимаю, аппетит! На-ка тебе добавку.

Насытившись, Керзон захлопал крыльями, защелкал клювом, заклекотал, но впечатления на Васечку не произвел. У Мордехая был хотя бы способ привлечь внимание, предупредить. Он этот способ применил и потому расстался с жизнью. Расстаться Керзон был согласен, но способа предупредить у него не было. Ничего у него не было, кроме фраз, которые он умел произносить и не умел связать в единое целое так, чтобы его поняли.

— А ну, послушай, – попросил Васечка, когда крылья у Керзона бессильно опали, а щелканье с клекотом стихли. – Как тебе это:

– Брежнев речь вчера толкал

В Доме пионеров.

Всех детишек заебал,

Бровеносец херов.

Керзон не ответил. Смолчал.

— Ну же, – подбодрил Васечка. – Скажи! Ну скажи же!

Керзон молчал.

— Брежнев, – подсказал Васечка. – Брежнев пи…

Керзон молчал. Он изо всех своих немощных попугайских сил пытался донести, что все изменилось. Что стало не так, как обычно, не так, как всегда. Он не мог. У него для этого не хватало мозгов.

— Не нравится, стало быть, – сделал вывод Васечка. – Ладно, послушай другой:

– Фильм я посмотреть хотел

Сержио Леоне,

Но с экрана лишь пыхтел

Злоебучий Леня.

Керзон молчал. Сказать «Брежнев пидарас» его сейчас было не заставить даже под страхом смерти. Но Васечка не понял опять.

— Ты прав, – уныло сказал он. – Говно стихи, что тут говорить.

Восьмое марта в високосном году выпадало на субботу, так же как двадцать третье февраля. За сутки до праздника порог коммуналки вновь перешагнул участковый. Но на этот раз вслед за ним вместо чемоданов с баулами двое грузчиков втащили полсотни разнокалиберных картонных коробок. А вместо новой жилички нарисовался бородатый толстяк из ЖЭКа. Он содрал перекрестившие вторую левую бумажные ленты, отпер входную дверь и гаркнул:

— Затаскивайте!

— Это чье же имущество? – подступился к коммунальщику Михаил Иосифович. – И на каком основании?

— На основании постановления жилищно-эксплуатационной конторы. Жить в этой комнате пока никто не будет. Она временно отводится для хранения бытовой техники.

Получасом позже участковый вручил ключ от новоиспеченного склада бытовой техники Никитичне, поздравил жильцов с наступающим и отчалил.

Наутро наступающий наступил. Праздновали, как обычно, на кухне. Выпивали, закусывали. Добрым словом поминали покойных. Пели. Разошлись раньше обычного. Как-то так получилось. Настроение, видимо, было не то.

В воскресенье Керзон переехал от Васечки к Буберманам. Он едва не трясся от страха, когда клетку водворяли на новое место. Беда была близко, на пороге. Керзон точно, наверняка знал, что она вот-вот придет. Только не знал к кому.