DARKER. Твари и хвори - Майк Гелприн,Михаил Парфенов,Александр Матюхин,Максим Кабир,Дмитрий Костюкевич,Александр Сордо,Дмитрий Лопухов,Алексей Гибер,Мирон Высота,Герман Шендеров,Алексей Искров,Олег Савощик,Оскар Мацерат,Олег Ушаков,Борис Крамар,Марк Антон Страница 179

Они стояли на балконе ёбаного Бурдж-халифа, и Бурый, всратый от алкашки и стафа, спросил: хочет ли Шум вернуть дочь? Шум ёбнул ему в рыло, и Бурый брызгал кровавой скороговоркой, пока Шум душил его: цыгане-магия-мертвых-жертва-порог-золотая монета только на вход…

— Чё? – спросил Шум, когда выдохся.

Бурый был здоровый кабан, шея что ляжки у подтанцовки. Хрен такого задушишь.

— Золото только за вход. – Бурый сплюнул кровавый сгусток в полыхающую светом арабскую ночь. – А дальше пойдет расчет без меры, что попросят, но это шанс, бро, я те отвечаю, я так пробил платину на альбом и «Грэмми» схавал. А тебе только дочь воскресить.

Это была правда. Тагильский кальянный рэпер вдруг ни с того ни с сего завирусился так, что ему дали хренову «Грэмми». Близкие говорили, что Бурый продался дьяволу, но только не душу, души-то у него никогда и не было.

Шум Бурому сразу поверил. За дочь он готов был отдать все. Сделать все. Дайте хоть вашего дьявола, если он умеет возвращать мертвых.

И вот он здесь. Карманы пустые. Только редкая монета с собой. Про карманы ему тоже Бурый сказал. Сказал так: «Что в карманах, то их. А им может не понравиться, что в карманах. Поэтому ты там цинкуй за содержимым. И за базаром тоже».

Шум и про карманы поверил. Всегда так было в его мире. «Чё в карманах? А если найду?» Голоса юности. У него даже был такой трек на первом альбоме.

Надо идти, а то уже ноги ледяные. Сколько можно стоять и ссаться с этих непоняток? Он потянул за хлипкую дверь.

Вниз вели загаженные ступени, усыпанные плевками и окурками, шибало сладким и аммиаком, и еще тем особым подвальным духом – ржавой водой, старыми батареями, канальей.

Он спустился. Слабый электрический свет принял его и окрасил все вокруг в грязно-желтый. Шум, пригнувшись, прошел по вонючему коридору. Трубы по стенам – как вздувшиеся вены. На полу, на картонках лежали полуголые тела – кто-то шептал, кто-то стучал зубами, стонал, вскрикивал. Ворох звуков превращался в навязчивый речитатив, и Шум уже был готов подхватить его, вступить.

Он всегда ловил ритмы и смыслы – вот такие, сотканные из воздуха, – пропускал слова через мясорубку себя, своего эго и выдавал треки. Треки уходили в мир и возвращались баблом, ништяками, лакшери лайфом. Оплата наличными, сучки…

Комната была забита колбами кальянов. Дым висел по стенам. В этом дыму кружили тени.

— Эй! – позвали его.

Цыганенок, совсем еще пацанчик. В белой распахнутой рубахе. Волосы налипли на лоб. У ног сидит питбуль – строгач ощерился шипами. Пес зевнул и раззявил розовую пасть.

— Мне сказали монету взять. В оплату. – Шум полез в карман за монетой. Пусто. Он сглотнул. Как потерял?

— Так взяли уже. Ты чё хотел-то? – Цыга неприятно коверкал слова. Говорил «щё». Щёхател.

— Вернуть дочь, – сказал Шум.

Питбуль внимательно глянул на Шума исподлобья и вдруг завалился на пол – брюхо набок, под розоватой кожей что-то ползает.

— Посмотри его, – сказал куда-то в сторону цыга и утонул в дыму.

Рядом с Шумом нарисовался старик, сморщенный и желтый, как урюк. Он протянул руку, и скрюченные пальцы со всхлипом вошли прямо в тело Шума, сквозь одежду, без крови и боли. Шум отпрянул было, но что-то удержало на месте, как если бы старик схватил его за ребра.

Так продолжалось целую вечность. Пальцы слегка царапали, щупали, перебирали его, как четки.