Возвращение Гетер - Алексей Небоходов Страница 18

Парень кивнул и направился к скамье для жима, на ходу вытирая лицо полотенцем. В этот момент в зал вошёл администратор — лысеющий мужчина в очках, всегда выглядевший так, будто ему неуютно среди штанг и гантелей.

— Добровольский! — окликнул он. — К телефону тебя вызывали. Срочно нужно домой.

Тренер нахмурился:

— Какое ещё «домой»? Мы посреди тренировки.

Администратор подошёл ближе, понизив голос:

— Его дед звонил. Сказал… — он замялся, — сказал, что мать Олега умерла. Просил передать, чтобы ехал сразу домой.

Олег замер с полотенцем в руках. Звуки зала — удары мячей, крики, скрип тренажёров — разом стихли для него. Стоял неподвижно, только пальцы всё сильнее сжимали ткань.

— Что? — переспросил он, хотя прекрасно расслышал каждое слово.

— Сердце, — добавил администратор вполголоса. — Ночью. На дежурстве.

Парень дёрнул подбородком, бросил полотенце на скамью и направился к сумке у стены. Двигался механически — стянул перчатки, сунул в боковой карман, перекинул сумку через плечо.

— Эй, Добровольский, — растерянно окликнул тренер, — может… может, ошибка какая-то?

Олег повернулся к нему. Что-то в его лице — тёмном, неподвижном — заставило тренера осечься на полуслове. Товарищи по команде, заметив неладное, прекратили тренировку и наблюдали в безмолвии.

— Господи… — тренер провёл рукой по коротко стриженным волосам. — Соболезную, парень. Конечно, иди.

Олег кивнул, накинул куртку прямо на влажную футболку и направился к выходу. В зале стало непривычно тихо. Один из товарищей по команде дёрнулся было следом, но тренер остановил его:

— Не надо. Пусть будет один. Некоторые вещи нужно переживать самому.

В аудитории номер 17 главного корпуса педагогического института звучал размеренный голос Сергея Витальевича Ставицкого. Он читал лекцию по марксистско-ленинской философии, периодически поправляя очки на переносице — жест, который студенты давно научились распознавать как предвестник особенно важной мысли.

— Таким образом, товарищи, диалектический материализм учит нас, что объективная реальность существует независимо от нашего сознания, — Ставицкий провёл мелом по доске, рисуя схему. — Материя первична, а сознание…

В дверь постучали. В аудиторию вошла секретарь деканата, немолодая женщина в строгом сером костюме. Она подошла к кафедре и что-то прошептала преподавателю на ухо. Лицо Сергея Витальевича изменилось — на нём отразилось сначала недоумение, затем ужас, быстро сменившийся странной отрешённостью.

— Простите, товарищи студенты, — сказал он, и его обычно уверенный голос дрогнул. — Лекцию придётся прервать. Семинар завтра проведёт доцент Никольский.

Аудитория загудела — такого не случалось никогда. Ставицкий славился пунктуальностью и обязательностью. Ни разу не отменил занятия за пятнадцать лет преподавательской работы — даже когда болел гриппом с температурой под сорок.

Сергей Витальевич начал собирать бумаги с кафедры, но руки дрожали. Листы падали на пол, он наклонялся за ними, поднимал, ронял снова. Очки съехали с носа и повисли на шнурке. Он не поправил их.

Студенты наблюдали с растущим недоумением. Преподаватель всегда был образцом самоконтроля, примером советского интеллигента. Теперь же казался растерянным и беспомощным.

— Идите, Сергей Витальевич, — произнесла секретарь вполголоса, помогая собрать оставшиеся бумаги. — Машина ждёт у входа.