Сто мелодий из бутылки - Сания Шавалиева Страница 18

Водки так и не нашлось, пришлось довольствоваться самогоном.

Поезд тронулся.

— Смотри, какой молодец! – показала мать Капуше на попрошайку, который ел клубнику из газетного кулька. Судя по его довольному лицу и пятнам сока на рубашке, клубника была чудо как вкусна. – Я думала, пропьёт, а он на клубнику потратил. Такому и не жалко пожертвовать.

Капуша почему-то мамин энтузиазм не оценила.

— Клубника дорогущая – шестьдесят копеек. Можно купить четыре булки хлеба, три рыбины. Рыба по двадцать копеек – да это даром!

— Двадцать копеек – это сколько? – уставилась Ася на Капушу.

— Не знаешь? – изумилась Капуша. – Смотри.

И она на столе стала раскладывать монеты.

— Копейка – можно купить коробок спичек, две – позвонить по телефону, три – газировка из автомата, пять – проезд в автобусе, десять – полбулки белого хлеба, пятнадцать – автоматическая камера хранения на вокзале, двадцать – литр молока, кило конфет ирисок. Это пятьдесят, а это рубль – купить можно много.

— Колечко с камушком можно?

— Можно.

— Как у вас?

— Не. Это дорого. Пол сумки денег надо, – серьёзно выдала Капуша. – Хочешь, поиграем в магазин?

— Потом поиграете, я её помою.

Мать потащила Асю в туалет. Заперлись. Мать долго мыла руки, проливая удушливую самогонку на голову, ногу Аси, тряпкой промывала лишай. Ася куксилась, стонала, плакала, дёргала руки матери, а та со словами «Молчи, услышат!» аккуратно продолжала экзекуцию. Мутные капли самогонки, смешанные с пылью, потом, попадали в глаза и рот. Ася слизывала крепкую горечь и фыркала от отвратительного запаха дрожжей.

В ослепительно белом платке Ася шла по вагону вслед за матерью. Сияющие потоки света наискось пронизывали вагон, ветер шевелил простыни пассажиров. В ушах звенел перепелиный крик, отчётливо слышалось пение жаворонка. Где-то высоко-высоко под голубым потолком появилась тучка с широкой улыбкой. Тучка достала с третьей полки кувшин с клубникой и протянула Асе. Ася приняла и пьяно качнулась на мужичка. Он удержал, уловив запах самогонки, сладостно принюхался. Мать испуганно потянула дочь за собой.

Солнце оставило людей в покое и милосердно укатило за горизонт. Наступили сумерки, наполненные запахом духоты, немытого тела. Капуша терзала утомлённую дымом рыбу. Ася смотрела на коричневый бок с плавниками, на открытый глаз с раздвоенным веком, на пластины чешуи, укатанные по телу аккуратной черепицей. Если свернуть рыбью голову, то открывались веерные жабры, трещала кость, появлялась нежная белая плоть. Мелкие рыбины Капуша жевала целиком: хрустели плавники, на губы выступал жир. Поедание двигалось по нескончаемой цепочке – пальцы, рот, язык, – плоть уходила в желудок Капуши. По вагону тянулся запах соли, костра, угля, но аппетита это Асе не добавляло. И наверное, только ей. В поле зрения попался отец и его сухая рыбёшка, серебристо-серая, тонкая и длинная, как вилка. Когда отец оторвал ей голову, Асю чуть не вырвало.

В соседнее купе набились мужики в узбекских халатах, чтобы за вечер выпить нескончаемое множество горячего чая из большого металлического чайника. Тесно усевшись на полках, они тянулись к столу за кипятком. Пиалу наполняли наполовину, на один-два глотка, долго тянули капли оттопыренными губами и бесконечно балагурили на узбекском языке. Ася видела их покатые плечи, сутулые спины, потные шеи, выцветшие тюбетейки, перехваченные жгутами цветастых платков. Ежесекундно каждый отирался рукавом полосатого стёганого одеяния.