Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов Страница 194

Серов откинулся на спинку кресла. Наконец снова посмотрел на Трофима Игнатьевича.

— Вот что, майор, — сказал он. — Я даю вам разрешение на проведение операции в Мамонтовке. Но с условием: никакой самодеятельности. Вы находите Литарину и немедленно доставляете её на площадь Дзержинского. Вся информация — только мне лично. Подписку о неразглашении возьмёте со всех участников.

— Благодарю, товарищ председатель, — произнёс Терняев, поднимаясь. — Операцию проведём в ближайшие часы.

Серов подписал форму разрешения, протянул майору.

— Не подведите, Терняев. Найдите эту девушку живой. И выясните правду.

— Есть, товарищ председатель.

Терняев вышел из кабинета, сжимая папку с подписью председателя КГБ.

Во внутреннем дворе уже ждал заместитель — капитан Николаев, невысокий крепыш с обветренным лицом. Рядом переминался молодой лейтенант Сорокин, недавний выпускник школы КГБ.

— Всё готово? — спросил Терняев.

— Так точно, — отрапортовал Николаев. — Две оперативные группы, восемь человек. Две «Победы». Оружие, рации, документы.

Терняев протянул ему разрешение.

— Вот санкция председателя. Действуем немедленно.

Через минуту во двор въехали две чёрные «Победы». Из них вышли оперативники — молодые, подтянутые.

— В машины, — скомандовал Терняев. — В Мамонтовку.

Он сел на переднее сиденье. Николаев и двое оперативников заняли места сзади. Чёрный автомобиль выехал со двора на улицу. За ним следовала вторая машина.

«Победа» помчалась по заснеженным улицам к Ярославскому шоссе.

Глава 22

Электричка замедлила ход, скрипнув тормозами. Ольга очнулась от тревожного полузабытья и увидела за окном деревянную платформу станции Мамонтовка, занесённую снегом до самых скамеек. Время словно застыло здесь — та же выцветшая вывеска с облупившейся краской. Дверь скрипнула, морозный воздух заставил плотнее запахнуть потрёпанное пальто.

Платформа была почти пуста — пара деревенских женщин с тяжёлыми сумками да мужчина в телогрейке у выхода. Снег под ногами скрипел, и этот звук странным образом напомнил о детстве — о каникулах у тёти Клавы, когда мир казался проще, а люди — понятнее.

Она спустилась по обледенелым ступеням, придерживаясь за перила, и пошла по расчищенной тропинке к посёлку. Тропинка петляла между заснеженными домами, следов на ней было немного. Где-то вдалеке залаяла собака, ей ответила другая, но звуки быстро затихли в тишине зимнего дня.

Ольга шла, сжимая в кармане записку с адресом, хотя прекрасно помнила дорогу — третий переулок направо, потом до конца, где у забора старая берёза с расщеплённым стволом. Дом тёти Клавы, крепкий пятистенок с резными наличниками, стоял особняком. Двор был занесён свежим снегом — видно, ночью мело, — но от калитки к крыльцу тянулась протоптанная дорожка. Два столбика дыма поднимались из печных труб: из основной печи и из пристройки.

Она остановилась у калитки, чувствуя, как участилось сердцебиение — от быстрой ходьбы, от холода, от волнения. Деревянная калитка с кованой ручкой в форме змеиной головы была приоткрыта. В Мамонтовке не запирали калитки — здесь свои, все друг друга знают.

Дорожка вела к крыльцу с тремя ступенями. Ольга поднялась, стараясь не шуметь, хотя каждый скрип снега под сапогами казался громким, как выстрел. Остановилась перед дверью, занесла руку, чтобы постучать, — но дверь распахнулась сама.