Сказания о мононоке - Анастасия Гор Страница 198

— Сто медных мон с собой дайте хотя бы. Закупоривать обратно лису вообще-то тоже работа!

— Это ведь твой собственный сикигами.

— Да, но не очень-то послушный!

«Вот же наглая мерзавка!» – разозлилась не на шутку Кёко, а затем и вовсе чуть не загорелась, когда Странник открыл короб, достал оттуда синий бархатный мешочек и действительно отсыпал щерящейся инари-ороси сто мон.

— Чтобы по другим домам не пошла, а действительно уехала, – пояснил Странник, наконец-то выпроводив её и устало махнув рукой. – Завтра ещё заработаем.

— Это был мой мешочек и мои сто мон!

— Ну, значит, ты заработаешь.

Ворчала Кёко ещё долго, даже с набитым ртом и когда темпуру палочками из общей миски вылавливала. Но быстро успокоилась, когда Странник ей два бесплатных вопроса сверх обычного докинул. Кёко, впрочем, и так почти не тратила их: обо всём, что нужно – а иногда и не нужно – в делах оммёдо, он теперь сам ей рассказывал, пытался стать хорошим учителем и ошибки свои исправить. Порой Кёко сама просила его помолчать, потому что у неё голова от него уже болела. Заклинания для офуда, которым он её учил, пока они брели бок о бок по торговому тракту, были до ужаса сложные, практически целые ритуалы! Кёко о таких и не слышала никогда («Талисман, который укорачивает тебе волосы?.. А такое зачем?»). Правда, как рисуются сигилы для них, он показать не мог – не умел, но обещал заглянуть в какой-нибудь храм и там об этом попросить. Поэтому Кёко больше не жаловалась на своё обучение. Месяц выдался насыщенным и на него, и на прочие события, в том числе на случайные и удивительные встречи.

Так, в той самой деревеньке, где им пришлось полдня торчать на просяном поле, они повстречали убумэ– призрак женщины, не сумевшей разродиться и скончавшейся в муках. Полуголая, она брела с мотком окровавленных пелёнок в руках, что некогда были ребёнком. Потянувшись к обомлевшей Кёко посреди полуночной улицы, она протянула ей свёрток, немо моля забрать его, позаботиться. Кёко из жалости выставила руки, но приняла в них лишь пустоту: дух женщины тут же растаял. После этого она до утра сидела возле ирори, скармливая огню каштановые скорлупки, чтобы успокоить растрёпанные чувства и перестать вспоминать о Кагуя-химе. Странник тоже не спал, только делал вид, а сам краем глаза присматривал за Кёко. Как оммёдзи, они оба были бессильны перед такими душами, ведь их удел – изгонять мононоке, воплощение зла и мести. А это было воплощение безутешного горя.

Ещё они видели тануки на торговом тракте, неудачно попытавшегося сойти за каннуси: он перепутал «воронью шляпку» эбои, которую те носили, с рыбацкой, а из-под его каригину по земле волочился пушистый, в белую полоску хвост. Были и другие мелочи, связанные с ёкаями и другими не-людьми, которые стали подозрительно часто попадаться им по пути. Несколько даже работали на постоялом дворе, где Кёко со Странником останавливались, и общались с гостями почти на равных.

Но не приключалось со Странником и Кёко за всё время самого главного – того, ради чего они и звались экзорцистами.

Никак не встречался им ни один мононоке.

Вообще-то Кёко не видела в этом проблемы, даже если ей тоже хотелось поскорее испытать Кусанаги-но цуруги, а точнее, то нечто, что позволило собрать его ненадолго воедино и вернуло надежду. Дедушка рассказывал, что даже в былые времена, когда между некоторыми даймё кипели войны и междоусобные распри порождали множество мононоке, ждать новый заказ порой приходилось неделями. А уж когда в Идзанами воцарился мир, ожидание и вовсе стало для дома Хакуро синонимом их фамилии. Кёко не знала, как обстоят дела у остальных пяти домов, но лично она ждать привыкла. Правда, как будто не привык Странник: он то и дело вздыхал разочарованно, подёргивал острыми ушами и почему-то непременно поглядывал при этом на Кёко, будто ждал, что она мононоке из своих хакама вот-вот достанет.