Дух Офуми - Окамото Кидо Страница 20

— А откуда Коянаги знала, что это она? – перебил Хансити.

— Она время от времени ходила в ту лавку за помадой и белилами. «Кикумура» – лавка старая, известная. Тогда я сразу побежал искать паланкин. Что она там наговорила девушке, не знаю, но выманила её к стороне Ума-мити. Паланкинов было два. Коянаги с девушкой поехали вперед, а я шел следом пешком. Когда я вернулся домой, девушка плакала. Чтобы шум не дошел до соседей, Коянаги велела заткнуть ей рот кляпом и запереть в шкафу. Мне было её жалко до смерти, но Коянаги только набросилась на меня: «Что ты мямлишь, тряпка?» – и так яростно наседала, что я сам помог затолкать несчастную в задний шкаф.

— Вот уж змея так змея, твоя Коянаги, – заметил Хансити. – Я и прежде слышал, что она баба скверная, а выходит – настоящая людоедка. Ну, а дальше?

— В тот же вечер она позвала одну торговку живым товаром, и они сговорились: до конца года отправить девушку в Итако за сорок рё. Дешево, конечно, но Коянаги сказала, что выхода нет. На другое утро девушку посадили в паланкин и отправили в дорогу. Но пока посредница не вернется, денег нам не видать. А тут декабрь, каждый день новые беды. И тогда Коянаги придумала еще вот что. Когда девушку увозили в Итако, с неё сняли желтое кисати – мол, товар надо украсить – и переодели в платье самой Коянаги. Так что кимоно О-Кику осталось у нас.

— Понятно. Значит, в этом желтом кисати и лиловом капюшоне Коянаги и выдала себя за О-Кику, когда пробралась в дом? Хотела денег взять?

— Да, – кивнул Киндзи. – Мы выпытали у девушки, что деньги лежат в ларце в комнате её матери.

— Значит, это было задумано с самого начала?

— Не знаю, – ответил Киндзи. – Но Коянаги говорила, что её просто крайность вынудила на такое. Позавчера ночью дело не вышло, и она вернулась ни с чем. Сказала: «Завтра уж наверняка управлюсь». Вчера вечером тоже ушла туда. Но и на этот раз возвратилась с пустыми руками и заявила: «Опять сорвалось. А вдобавок хозяйка заорала во всё горло – ну я с досады ей брюхо и распорола». Сказала это – и, честное слово, я от страха задрожал и долго слова вымолвить не мог. На рукаве у неё была кровь – значит, не врала. Я понял, что она натворила ужасное, а она преспокойно добавила: «Ничего, всё обойдется. По этому капюшону и кимоно весь свет решит, что мать убила собственная дочь». Потом вымыла кровь с одежды, развесила её сушиться – вон там – и сегодня как ни в чем не бывало отправилась в балаган.

— Вот так удаль, – усмехнулся Хансити. – Любовница у тебя, брат, не по тебе. Ну да ладно: ты всё сказал начистоту, и это хорошо. Твоя беда в том, что привязался к скверной женщине. Ей самой, уж конечно, отсекут голову, а тебе, если всё изложить как следует, пожалуй, жизнь сохранят. Так что не дрожи понапрасну.

— Умоляю, заступитесь… Я человек слабый. Всю ночь глаз не сомкнул. А как только увидел вас, сразу понял: всё, конец. Перед той женщиной неловко, что я всё выдал, но для такого, как я, уж лучше разом во всем признаться. На душе хоть полегче станет.

— Ну что ж, раз так – ступай со мной сейчас же к нашему старшему, в Канду. Вольно тебе уже не гулять по свету, так что можешь не спеша собраться.

— Благодарю вас…

— День на дворе, соседи смотрят. Веревкой вязать тебя не стану, – мягко сказал Хансити.