Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов Страница 204

Чиновник, поднёсший чашку кофе к губам, замер с ней на полпути. Другой, развернувший «Правду», поспешно сложил газету, стараясь не шуршать. Третий, шептавший что-то соседу, осёкся на полуслове.

Хрущёв шёл неторопливо, здороваясь кивком с некоторыми из присутствующих, полностью игнорируя других. Следом, словно тени, двигались двое помощников с папками и начальник секретариата — маленький, суетливый человечек с вечно озабоченным лицом. Первый секретарь ЦК поднялся на возвышение президиума и занял центральное место. Прищуренные глаза окинули собравшихся быстрым, оценивающим взглядом. Люди невольно выпрямлялись, одёргивали пиджаки, принимали самый серьёзный вид, на какой были способны.

Председатель горкома, седой мужчина с длинным печальным лицом, сел справа от Хрущёва. Остальные члены президиума заполнили кресла, стараясь двигаться бесшумно.

— Товарищи, — произнёс председатель, когда все расселись, — объявляю внеочередное заседание Московского городского комитета партии открытым.

Говорил он тем особенным, официально-безликим тоном, который вырабатывается у людей, десятилетиями ведущих собрания, где решается чужая судьба. Ни эмоций, ни индивидуальности — только функция, только протокол.

— На повестке дня один вопрос. — Председатель выдержал паузу. — Персональное дело члена ЦК КПСС, министра культуры СССР товарища Александрова Георгия Фёдоровича, связанное с фактами аморального поведения и дискредитацией высокого звания члена партии.

Слово «аморального» он произнёс с едва заметным нажимом, и по рядам прошла волна — то ли облегчения тех, кого не коснулось обвинение, то ли предвкушения спектакля, который должен был разыграться на их глазах.

— Пригласите товарища Александрова, — распорядился председатель.

Один из служащих поспешно вышел через боковую дверь. Наступила пауза — тягостная, неуютная. Слышно было, как тикают большие настенные часы. Кто-то кашлянул, кто-то нервно постукивал карандашом по столу, тут же осёкшись под неодобрительными взглядами.

Дверь открылась, и вошёл Георгий Фёдорович Александров — человек, ещё вчера бывший одной из ключевых фигур в культурной жизни страны. Некогда уверенная походка сменилась неверными, почти стариковскими шагами. Лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги. Костюм, обычно безупречный, выглядел помятым, галстук съехал набок, придавая облику что-то неряшливое, жалкое.

Александров медленно прошёл к трибуне перед президиумом. Сотни глаз — любопытных, осуждающих, злорадных, сочувствующих — впились в него. Он чувствовал себя голым, словно каждый мог заглянуть в самые тёмные уголки души, увидеть каждый постыдный поступок.

Встав за трибуной, он попытался расправить плечи, вернуть себе хоть каплю прежнего достоинства. Не вышло — плечи словно отяжелели от невидимого груза, голова сама собой склонилась, будто он не решался встретиться взглядом с президиумом.

— Товарищи, — начал председатель, — нам поступили материалы о недостойном поведении товарища Александрова. Слово для доклада предоставляется Первому секретарю ЦК КПСС товарищу Хрущёву Никите Сергеевичу.

По рядам пронёсся едва уловимый вздох. Обычно на таких собраниях материалы зачитывал кто-то из заместителей; сам факт того, что Хрущёв взял на себя эту роль, говорил о важности момента, о том, что происходящее выходит далеко за рамки обычного персонального дела.