Не проси - К. Блэквуд Страница 22

Он увидел бродягу, но не сразу таким. Сначала — сторож котельной. Потом — помощник при клубе. Потом — человек, которому однажды сказали: «Инженер не придёт, держи как можешь». Он держал. Месяц. Год. Два. Потом он начал кормить.

Сначала крысами. Потом найденными мертвецами. Потом теми, кого «всё равно никто не хватится». Потом лучшими. Живыми. Пустота не требовала ножа, потому что нож придумал человек.

Она питалась памятью — тем, что остаётся после человека, когда тело уже перестаёт быть человеком. Голосом. Именем. Последним страхом. Последней просьбой. Лицом, которое кто-то ещё может узнать. Следом, который держится в чужой голове хотя бы день, хотя бы час.

Бродяга добывал это грубо.

Но был другой способ. Старый. Тихий. Почти протокольный. Можно было не убивать.

Можно было находить тех, кто и так скоро умрёт, и о ком никто не вспомнит после смерти. Человек, который умирает один, оставляет после себя слабый след. Если этот след зафиксировать, дать ему имя и адрес, Пустота возьмёт его вместо плоти.

Ян попытался отвернуться, но видение держало его. Он увидел, что будет, если он откажется.

Бродяга снова выйдет под мост. Или не бродяга — другой. Аркадий. Кто-то из клуба. Или из коллег Яна. Пустота всегда находит руки, если оставить дверь открытой.

Рука отодвинулась. Вместо неё из отверстия показалось что-то другое — маленькое, влажное, тускло блестящее. Человеческий зуб. С серой пломбой. Тот самый, что он видел под мостом. Он лежал на ладони тьмы не как подношение, а как ключ и как знак назначения. Ян протянул руку. Пальцы дрожали, но он заставил их сжаться. Зуб был тёплым.

Где-то глубоко в стене тварь утробно вздохнула — и затихла. Свет в отверстии погас. Тишина стала полной, абсолютной, как в склепе.

Колени сильно болели, но это было хорошо, значит они ещё принадлежали ему. Он положил зуб в карман пальто, туда же, где лежал блокнот. Ян вышел из котельной, не оборачиваясь.

Эпилог. И все встало на круги своя

Через два дня он сидел в своём кабинете и просматривал сводки. Дело не закрыли. Оно начало вязнуть. Так бывает с делами, которые не хотят умирать и не хотят жить.

Камеры у парка за тридцать первое декабря оказались повреждены. Не все — только те две, которые смотрели на тёмную полосу между фонарями. Фотографии из подвала котельной сохранились, но на них не было ни знаков, ни отверстия в стене, ни металлической пластины с буквами N.A. Только сырой бетон, трубы и размазанное пятно света.

Сашка, как обычно, делал вид, что его нет. Жанна всё так же пахла лаком и ванильными сигаретами. Всё как всегда.

Зуб с серой пломбой из-под моста исчез из вещдоков. Криминалист клялся, что сам положил его в пакет и подписал. Потом перестал клясться. Потом сказал, что, возможно, перепутал. Потом вообще не смог вспомнить, был ли зуб.

Аркадий и остальные члены «Института перехода» дали одинаковые, безупречно скучные показания. Встречались. Пили чай. Обсуждали одиночество. После восьми разошлись. О котельной ничего не знают. Техническое помещение закрыто. Ключ у арендодателя.

Арендодатель умер три года назад. Документы об аренде, естественно, были в порядке.

Бродягу не нашли. На третий день под мостом обнаружили его пальто, выцветший шарф и ряд жёлтых зубов, аккуратно выложенных на фанерном листе. Тела не было. Крови тоже.