Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов Страница 23

Маленков улыбнулся. Не открытой улыбкой искренне развеселившегося человека, а тем особенным движением губ, которое так часто можно было видеть у людей, долгое время проведших в окружении Сталина, — улыбкой, не затрагивающей глаз, служившей лишь маской.

— Вячеслав Михайлович, — голос Маленкова звучал спокойно, почти отечески, — это не имеет значения.

Он вернулся к столу, но не сел, а остался стоять, опираясь кончиками пальцев о полированную поверхность. Слегка наклонившись вперёд, казался крупнее, значительнее — техника ведения разговора, усвоенная на бесконечных заседаниях Политбюро.

— У меня такая власть, что все члены ЦК последуют за нами, — он произносил эти слова без хвастовства, лишь констатируя факт. — Включая Микояна. В конце концов, Анастас Иванович всегда был прагматиком. Он пойдёт за тем, кто сильнее. И когда придёт время, он увидит, кто именно сильнее.

Маленков медленно опустил руку на лежащую перед ним тонкую папку бледно-голубого цвета — стандартную для секретных документов среднего уровня. Мягкие и холёные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями, легонько постучали по картону, привлекая внимание собеседников.

Булганин подался вперёд, глаза блеснули неприкрытым интересом:

— Что это? — спросил он, кивая на папку.

Маленков не ответил прямо. Вместо этого обвёл взглядом комнату, словно проверяя, не слышит ли их кто-то, кроме портретов на стенах.

— Скажем так, — наконец произнёс он, — это страховка. От Микояна, от других… от любых неожиданностей. Некоторые вещи, которые люди предпочли бы оставить в прошлом.

Молотов поправил очки на переносице — жест, выдающий годы дипломатической работы.

— Компрометирующие материалы? — спросил он негромко, и в голосе звучало не осуждение, а профессиональный интерес.

— Я предпочитаю называть это политической информацией, — ответил Маленков, и по губам снова скользнула невесёлая улыбка. — Информацией, которая поможет некоторым товарищам вспомнить о партийной дисциплине.

Он снова постучал пальцами по папке, и этот жест в тишине кабинета прозвучал почти угрожающе.

— Микоян ведь был очень… активен в тридцатые годы, — продолжил Маленков, не поднимая глаз. — Особенно в Армении. Много подписей, много решительных действий… А сейчас, когда идёт реабилитация жертв, эти подписи могут быть истолкованы совсем иначе.

— И у тебя есть документы? — Булганин не скрывал восхищения, пальцы перестали отбивать нервный ритм по столу.

— У меня, Николай Александрович, есть то, что нужно, — ответил Маленков, и эта уклончивость сказала обоим собеседникам больше, чем любой прямой ответ.

Из угла комнаты вдруг донеслись звуки радио — негромкие, но отчётливые в тишине. Стрелки часов показывали половину третьего ночи. Радиоприёмник, который должен был молчать в это время суток, вдруг ожил сам по себе. Сначала послышалось лишь шипение, затем — обрывки какой-то передачи, словно кто-то крутил ручку настройки в поисках нужной волны.

Все трое застыли, уставившись на приёмник. В ночной тишине это нарушение привычного порядка казалось зловещим знаком.

— Выключите его, — тихо сказал Булганин, но никто не двинулся к радио.

Молотов снял очки и положил перед собой на стол. Без них лицо казалось старше и беззащитнее, но взгляд оставался острым, оценивающим.