Сказания о ёкаях - Анастасия Гор Страница 232

— Идзанами-но микото! Услышь меня и исполни мою великую просьбу, первую с начала времён и последнюю до их окончания. Идзанами-но микото, я должен превратиться сейчас… Прямо сейчас! Позволь мне!

Губы Кёко дрогнули, но их залила кровь, и мысль – «Уходи! Уходи же, дурак! Ты не справишься с Кирой!» – не отозвалась вслух ни единым звуком. Вместо неё заговорил кто-то другой; кто-то, кто не был Соей, рубящим нагинатой хвосты, или Мио, бормочущей что-то об императрице и снова проваливающейся в небытие. Голос женский, но не такой, как если бы он принадлежал человеку, ёкаю с равнины Насу или вообще этому миру. Его даже не трогало пещерное эхо, и звучал он у Кёко где-то в самой голове:

«Ты ещё не изгнал тысяча триста шестьдесят шесть мононоке».

— Я знаю, я знаю, я…

«И семь лет ещё не прошло».

— Я знаю!

«Таков закон. Ты можешь обращаться раз в семь лет, и ты истратил свою попытку в доме, что назван в честь любви и любовь же продаёт».

— Знаю!

«Тогда о чём именно ты меня просишь?»

— Об исключении. Позволь обратиться ещё раз, раньше срока, и лиши меня шкуры ещё на четырнадцать лет. Хочешь, изгоню семь десятков мононоке в придачу? Что хочешь сделаю и отдам… Только дай мне её спасти!

А затем тишина. Кёко решила, что больше уже ничего не услышит, потому что и лисью морду на ней, грызущую рёбра и пробирающуюся под них языком, тоже сокрыла тьма. Кёко старалась дышать, сосредоточиться на том, как её растерзанная грудь поднимается и опускается, невзирая на раскалённую боль, и, возможно, только этот нежный, чистый голос помог ей вытерпеть. Кёко не знала своей настоящей матери, но чувствовала себя так, будто та несёт её в темноту в своих объятиях.

«Семь десятков мононоке взамен? А если я скажу, что плата – ещё семь сотен?»

— Я согласен.

«И жить тебе и странствовать по свету одному семь сотен лет…»

— Я согласен.

«И не вспомнит тебя никто, даже те, кто сейчас помнит, и не назовёт истинным именем больше».

— Я согласен.

«Снова всех хвостов лишишься и семь месяцев проведёшь в мучительном прошлом в обмен на семь минут силы, которой всё равно может оказаться недостаточно, чтобы победить его».

— Я согласен.

«Хорошо,– ответил голос вкрадчиво, на мгновение замолчав. – Да будет так».

То, что произошло дальше, Кёко запомнила плохо. Возможно, потому что всё только казалось ей таким долгим и мучительно медленным, а на деле заняло меньше минуты. Когда тело твоё рвётся, как изношенное кимоно, когда свадебный наряд превращается в замызганные кровью лохмотья, когда самопровозглашённое новое божество пожирает тебя и смакует, каждая секунда превращается в вечность. Только истинная смерть приходит по щелчку пальцев – или спасение.

— Я ждал, я ждал, когда же ты себя покажешь! Тебя не должно было быть в деревне Насу, я ждал только воришку-беглеца, укравшего твой короб, но сразиться с Первым ногицунэ… Иварасамбе со снежных гор Эдзо… Победить тебя – моё сокровенное желание!

Всё, что поняла Кёко, – Кира почему-то вдруг её отпустил, и кровь ей на лицо брызнула уже не её, а с запахом мускуса, слишком горячая и слишком тёмная, как дёготь. Она со стоном ударилась о каменный пол и откатилась куда-то, потом ударилась снова и, кажется, приоткрыла залитые глаза, потому что каким-то образом снова смогла видеть. Не лисью острозубую морду над ней, а брюхо и массивные лапы. Кёко лежала прямо под ещё одним чёрным зверем, ничуть не уступающим в размерах первому, с веером хвостов, обращённых в жалящие стрелы. Один зверь на другого набросился, налетел, целясь ему в горло. Так два лиса, как стравленные бешеные псы, вцепились друг в друга намертво – Новый бог и Старый.