Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов Страница 236

Но глядя в глаза Лёвы — тёмные, с золотистыми крапинками, искренние до боли — Ольга вдруг поняла, что в этот момент, в этой квартире, с этим человеком она действительно может быть счастлива. Не абсолютным счастьем, не тем безоблачным, о котором мечтала когда-то, но хотя бы его отблеском, его тенью, его возможностью.

— Да, — ответила она и, шагнув к нему, положила голову на плечо, вдыхая запах одеколона «Шипр» и крахмальной рубашки, — я счастлива, Лёва.

Она заставила себя расслабиться, позволила его рукам обнять себя и на миг отпустила все мысли о работе, о долге, о тайнах. На одно короткое мгновение она была просто женщиной в объятиях любящего мужчины, в их новом доме, в начале общей жизни. И это мгновение было настоящим — возможно, единственной настоящей вещью во всём тщательно выстроенном спектакле.

Ольга стояла посреди сцены, беззащитная в свете прожекторов. Не физически — на ней было простое платье героини — но эмоционально, отдав себя полностью во власть роли. Слова Анны Карениной шли не от заученного текста, а словно из глубины её существа, с той пронзительной искренностью, которая заставляла забыть о театральных подмостках и бархатных креслах зрительного зала.

— Я не могу жить, не дыша, — голос Ольги звенел от сдерживаемых слёз, пальцы сжимались в кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. — А я не могу перестать любить его, даже если эта любовь — моя гибель.

Режиссёр Головин, сидевший в первом ряду, подался вперёд, забыв о дымящейся папиросе в руке. Его глаза, обычно холодно-оценивающие, блестели от увлечённости. Даже рабочие сцены, привыкшие к бесконечным повторениям, замерли у кулис, поражённые преображением.

Она двигалась иначе — не с выверенной грацией профессиональной актрисы, а с той нервной, лихорадочной энергией, которая бывает у человека на краю срыва. В каждом жесте, в каждом повороте головы чувствовался надлом и одновременно — странное, почти мистическое единение с характером героини. Это была уже не игра, а перевоплощение.

— Вы разбиваете мне сердце, Алексей Александрович, — последняя реплика прозвучала так тихо, что зрители в дальних рядах наклонились вперёд, боясь пропустить хоть слово. — И вам нет до этого дела, ведь правда?

Партнёр, молодой актёр Миронов, на секунду растерялся — так неожиданно она изменила интонацию, превратив отрепетированную сцену в нечто живое, пульсирующее, настоящее. Но тут же собрался, вошёл в предложенный ритм:

— Мне есть дело до вашего поведения, Анна. До того, как оно отразится на моём положении в обществе.

Финальные слова сцены, холодные и жёсткие, прозвучали, и Ольга замерла, опустив голову. Секунда, две, три — и вдруг она словно вышла из транса, чуть распрямила плечи, и на лице, ещё мокром от настоящих, не театральных слёз, появилась странная улыбка — не Анны Карениной, а Ольги Литариной, словно очнувшейся от глубокого погружения в чужую душу.

— Стоп! — голос Головина разрушил магию момента. — Достаточно. Вот это — то, что я хотел видеть, Литарина. Именно это!

Он быстро поднялся на сцену, энергично жестикулируя:

— Где вы были все эти годы с таким талантом? Почему я раньше не видел этой глубины? Это же… настоящее откровение!

Ольга вытерла слёзы тыльной стороной ладони — жест не актрисы, а уставшего ребёнка.