Сто мелодий из бутылки - Сания Шавалиева Страница 24

Как Ася ни старалась, «холёсе» не слышит, лишь при большой тряске улавливает щелчки, словно внутри собак катаются фарфоровые шарики.

— Там внизу противовес, сама голова крепится на штыри, которые образуют ось вращения. Собачки – отличный датчик движения, чутко реагируют на колебания земли при землетрясении.

«Да! Да! Да!» – кивают собачки, словно принимают у дяди Гены экзамен.

— До сих пор трясёт? – с опаской смотрит в окно отец.

— Бывает.

«Да! Да! Да!» – в унисон соглашаются собаки.

«Волга» осторожно притормозила у высоких металлических ворот: при свете фар выпуклый орнамент ковки окрасился небесно-голубым отблеском. Мать открыла дверь, ступила на землю… Ой! Что такое? Упала на колени перед деревом, щекой прижалась к шершавому стволу. Нежный контур её щеки слился с изгибом ветки, висок прижался к серой тени листьев. Слёзы проявились моментально. И стоило ей только моргнуть, как они потекли по щекам, от них по трещинам коры, прожилкам листьев. Слёзы текли по маршруту воспоминаний и будто нарисовали отцовский профиль – тут щека, здесь бородка, это висок. Будто и он плачет. Бедный, он плачет, потому что рад дочери, её приезду. «Приедешь как-нибудь, а орех вырастет. Меня не будет, а дерево останется», – говорил он, сажая дерево. Потом, закусив печально губу, щурился от палящего солнца, твёрдой рукой проверял, устойчиво ли держится саженец.

Мать родилась в Башкирии, её отец (Муса-абый) был превосходным жестянщиком: мастерил чашки, ложки, трубы для самоваров. Ко всему лежали руки. Из мусора делал любой ширпотреб: брошенная консервная банка легко трансформировалась в воронки, крючки, засовы, скобы. Семья держала пчёл, сажала картошку, продавала дрова. И всё равно жили голодно. Пока однажды, ещё до войны, не решили переехать в Узбекистан по зову старшего сына. Он выучился на вертолётчика, полетал, а потом остался здесь, на строительстве нефтепровода. Писал письма: приезжайте, здесь тепло и не надо топить печь, а еда валяется на земле – персики, орехи, груши… Долго думали. Решились, собрались, две недели ехали в теплушке, во время остановок пекли картошку на кострах. До Самарканда не доехали, мамина мать Каттана заразилась оспой. С поезда высадили. После двух месяцев мытарств на чужбине купили в области землю. Первым делом отец посадил орех. Местные жители предупредили, что орех нельзя сажать около дома – плохая примета, потому как в его тени принято собирать милостыню. Муса-абый не удивился – точнее, он уже устал удивляться народному своеобразию. Тем более что дела сразу пошли в гору.

— Анием! – крикнул дядя Гена в открытые ворота. – Встречай.

На пороге появилась невысокая старушка с выразительными голубыми глазами, загорелой кожей в мелких морщинках, целыми, слегка жёлтыми зубами. Хотя она была старше всех, но выглядела не хуже других, так казалось, – одета только по-старушечьи: цветное шёлковое платье, зелёный цигейковый камзол, золотые серьги-кольца. Из-под белого, как у Аси, платка выбивались седые кольца волос.

— Это Каттана – старшая мама, – подтолкнула мать Асю к старушке, – иди же обними, поцелуй.

Ася застыла на месте. Идти целоваться с неизвестной старухой не хотелось. В замешательстве оглянулась на мать, и она ответила бодрой, но беспомощной улыбкой, будто говоря: ну так надо, что я могу поделать?