Не проси - К. Блэквуд Страница 30

В полночь станция впервые заговорила. Радио.

В диспетчерской на полке стоял старый приёмник «Океан», покрытый серой пылью. Виктор заметил его ещё днём, но не трогал. Он и подумать не мог, что это старьё до сих пор в рабочем состоянии. Теперь приёмник щёлкнул сам. Загорелась крошечная красная лампочка. Из динамика потянулся ровный шорох помех.

Потом он услышал голос:

— Пост М-04, ответьте.

Виктор застыл у стола. Голос был мужской, далёкий, официальный. Не жуткий, скорее очень формальный.

— Пост М-04, подтвердите состояние контура.

Он вспомнил правило: не отвечать. Приёмник потрещал, а красная лампочка пару раз мигнула и снова загорелась ровным огнём.

— Наблюдатель Шелест, подтвердите: вы на месте?

Виктор медленно сел и уставился на радио.

— Не отвечать, — прошептал он.

— Виктор Павлович,— сказал приёмник уже другим голосом. Тише. Ближе. — У вас дома сейчас открыто окно на кухне. Ребёнок спит. Ей холодно, Виктор Павлович.

Виктор вскочил.

— Что?!

Приёмник зашипел довольно, как будто в нём улыбнулись. Виктор схватил телефон. Сети не было. Ни одной полоски.

— Соседка забыла закрыть окно, — продолжил голос. — Сквозняк. У неё начнётся приступ около двух часов ночи. Если хотите, мы можем передать предупреждение.

Мы.

— Кто «мы»? Это розыгрыш какой-то? Не смешно!

Виктор не думал, что это розыгрыш, но поверить в другое у него сейчас не было сил.

Тишина.

И только тогда Виктор понял, что ответил. Он должен был молчать.

Пыль на столе рядом с приёмником дрогнула. На ней сама собой проявилась тонкая линия, потом ещё одна. Буквы.

«ВОПРОС ПРИНЯТ».

Приёмник выключился. Виктор стоял, глядя на пыль, и чувствовал, как внутри медленно открывается холодная яма. Он угодил прямиком в ловко обставленную ловушку. Капкан захлопнулся.

В два пятнадцать он был у двери машинного зала. Сам не понял, как дошёл. Второй обход должен был начаться в час, но он пропустил половину маршрута. Просто очнулся внизу, в коридоре, перед железной дверью с чёрными пломбами.

Пломбы были целы. Из-под двери тянуло теплом. Не промышленным. Живым теплом, влажным, как дыхание изо рта. И запах. Жжёный сахар. Виктор на секунду перестал видеть ничего, кроме старых образов, всплывших в памяти.

Мать варила леденцы на старой кухне. Сахар плавился в алюминиевой ложке, пузырился, темнел, и мать капала его на блюдце, вставляя спички вместо палочек. Виктору семь лет. За окном февраль. Отец ещё жив. Мать смеётся и говорит: «Не трогай сразу, обожжёшься».

Виктор пришел в себя.

Перед ним была дверь машинного зала.

— Витя, — сказала мать изнутри.

Голос был настоящий. Настоящий до такой степени, что у Виктора подкосились ноги.

— Мам?.. — выдохнул он раньше, чем успел вспомнить правило.

В луче фонаря на сургучной пломбе зазмеилась тонкая трещина. Виктор увидел её и отступил.

— Нет. Не может такого быть...

— Витя, мне холодно. Ты ведь хороший мальчик. Открой.

— Ты умерла.

— Все умерли,— сказала мать. — Это не повод не помогать.

Он рассмеялся. Нервно, сипло.

— Ты не она. Моя мать мертва. Ты не можешь быть ей.

— Конечно, нет. Я то, что осталось полезным. Разве не этого ты искал?

Слова ударили сильнее, чем крик. Запах жжёного сахара стал уже почти вкусом. Виктору показалось, что во рту появилась сладость, а потом — привкус крови.