Сто мелодий из бутылки - Сания Шавалиева Страница 32

Если бы Муслим не споткнулся о колесо, которое разбортовывал человек, не было бы нечаянной острой боли в спине. Ахнув, Муслим схватился обеими руками за поясницу и стал оседать. Затылок уже почти коснулся твёрдого обода. Кругом дребезжали, подпрыгивали болты, гайки.

Поймав Муслима, Гажимжян с силой прижал его к груди, встряхнул, заорал:

— Ты чего?

Подоспели мужики, оттащили Муслима к скамейке. Чувствуя, что теряет сознание, он заплакал.

Дядя Гена нервно щурился, подталкивал жену к скамейке. Она в короткой молитве сложила руки, лёгким движением утёрла лицо, заодно убрала выбившиеся пряди под платок.

— Где больно? – подняла свесившуюся руку Муслима, положила на грудь, сжала пальцы.

— Спина, – не глядя на неё, ответил Муслим. – Спина…

— После аварии?

— Да, зацепило немного.

— Так больно? – крепко вонзила коготки в лодыжку.

— Шайтан! – Муслим вылупил глаза, рот застыл в судороге.

— Жить будешь, – одобрила реакцию Гульчачак. – Сейчас поставлю обезболивающее. А в больницу сходи. Поставарийный синдром. Ходишь по горячке. Боком вылезет.

— Мне в больницу нельзя-я-я-я… не трогай там! Что ты за зверь такая?!.. Машина государственная. Меня тесть на ленты порежет. Вторую машину… а-а-а-а! Как больно… он мне не простит… иди отсюда!

— Раньше надо было думать, – злобно посоветовала Гульчачак.

На лице Муслима горела вина, отчаяние скрещивалось с болью и тревогой.

— Ну чего? – выглянул из-за жениной спины дядя Гена.

— Да вроде ничего. Но я не рентген. Укол поставлю. Ему в больницу надо.

— Как ты? – склонился над Муслимом дядя Гена.

— Как ты с ней живёшь? – простонал Муслим, ухватил мастера за грудки. – Помоги! Ради Аллаха помоги. Меня тесть в хлорку закопает, в хлопок превратит.

— Ну хоть какая-то от тебя будет польза…

— Что? Что ты сказал? – не расслышал Муслим.

— Учти, выручаю последний раз. Поговорю с Нури-слам-абыем, завтра на построе (утренняя перекличка в милиции) выставим его машину с твоими номерами. – Дядя Гена сам был не рад своему решению.

— Хорошо, хорошо, – торопливо согласился Муслим и прислушался к телу: кажется, отпустило. – Я твой должник.

— Лучше Нурислам-абыю заплати.

— Да он моему тестю по гроб жизни обязан.

Гульчачак потащила Асю домой. Была не слишком разговорчива, коротко выговаривала, что Асю только за смертью посылать, сетовала: «Чуть вся рыба не протухла». Ася не возражала. Она плевала на рыбу, особенно в такую жару. Там, в гараже, было гораздо интереснее: молотки, зубила, непонятные инструменты, запчасти, автомобильные двери без ручек и стёкол, много людей, шума. За воротами одинокий орех, над арыком кусты в страстном переплетении ветвей. Так тесно, так близко, что образуют тоннель, и надо знать потаённый ход, чтобы протиснуться к воде. Воду дают только по вечерам. Сначала канава заполняется густой песчаной рыжиной, незамедлительно уносится мощным потоком, и очень скоро ветки кустов плескаются в прозрачной звонкой прохладе. От такого умиротворения вся природа вскипает живой радостью.

Они зашли в дом. С винограда, вишни, яблонь вспорхнули воробьи. По соседним дворам заголосили петухи, басисто взревели бараны.

На нижней ступеньке крыльца Каттана чистила рыбу, укутавшись платком от надоедливых кусачих мух. Мухи с гулом кружили в заполошной свалке, атаковали, будто свора голодных волков. Гульчачак подошла к ней, сказала что-то на узбекском. Каттана внимательно посмотрела на Асю, сполоснула руки в рыбной воде, легонько притянула к себе. От бабушки пахло тиной, влагой, сладким виноградом, тёплым чёрным чаем и ещё неведомым ванильным запахом духов. Когда Каттана развязала платок, Ася зажмурилась, понимая, что сбежать не получится. От матери давно бы сиганула на улицу к арыку, а сопротивляться маминой маме мысли не возникло – наверное, неприлично, страшно. Чего там ещё приходит в голову детям, которые не избалованы вниманием бабушки? Пусть посмотрит и забудет.