Тайна Скарабея - Татьяна Ван Страница 34

Когда Майклу исполнилось шесть лет, Пегги начала вести дневник. Он хранится у британского искусствоведа, хотя никакой ценности не несет. Первая запись в нем появилась 1 декабря 1892 г. Пегги написала о том, что теперь ее жизнь «сильно изменится» (нужно узнать, что она имела в виду, вдруг это связано с Майклом или Гарольдом).

В своих дневниках уже двадцатилетняя Пегги описывала трудности воспитания Майкла и сетовала на Гарольда, которого «никогда не было рядом», при этом приписывая: ребенок тоскует по отцу, но «злится на него, не выносит даже его имени, а меня презирает». Вероятно, между ними что-то произошло, и на этоЧТО-ТО, возможно, влияет египетская кисточка. Однажды Гарольд написал о ней:

«Мне нужно избавиться от кисти. Я привез домой Зло».

В начале XX в. скончалась мать Гарольда. О Пегги ничего не известно, записей о ней больше нет. Майклу тем временем исполнилось шестнадцать лет, и он, по словам отца, стал «неуправляемым безумцем». Одну из ситуаций Гарольд описал особенно подробно:

«Моему терпению пришел конец. Сегодня Майкл не пришел домой ночевать, слуги искали его всю ночь и не нашли! Утром, когда я уже намеревался обращаться в полицию, пришел мистер Фридман обговорить детали будущей сделки. Мы как раз находились в моем кабинете, пили чай и разговаривали о живописи: я подробно рассказал, что сейчас популярно в Париже и на что падки французы. В этот самый момент… Я до сих пор вспоминаю это со стыдом…

В кабинет ворвался Майкл. Он ногой распахнул дверь и облокотился о косяк. Его губы расплылись в ехидной улыбке. За его спиной маячил бледный старик-дворецкий, мистер Б.

– Майкл? – удивился я.

– Доброе утро, – заплетающимся языком сказал он и с большим усилием оторвался от косяка.

После этого мистер Фридман встал и, извинившись, хотел было уйти, но я попросил остаться, заверив, что сейчас все улажу и мы продолжим разговор.

Однако ничего уладить не получилось. Когда я попросил Майкла удалиться и привести себя в надлежащий вид, он хохотнул:

– А если не уйду? Может, я жажду наконец поговорить с вами, отец. К тому же тут приятная компания.

– Майкл, вы меня слышали. Я не буду повторять два раза. – Как же мне хотелось встряхнуть его и выставить за порог.

– Слышал-слышал, – будто передразнив меня, ответил тот.

От него пахло по́том, спиртным и незнакомыми духами. Резкий и дешевый цветочный запах ударил мне в нос, когда я подошел к нему, чтобы все-таки попытаться вывести из кабинета.

– Иди к себе, мальчишка. Сейчас же! – прошипел я ему на ухо, с трудом владея собой.

– Как скажешь, папенька. Приятно было повидаться, мистер… как вас там?

Слегка пошатываясь, Майкл направился к выходу из кабинета. Я же повернулся к гостю, попытался сгладить безобразное впечатление, которое составил о себе мой непутевый сын.

– Простите, мистер Фридман, это небольшое недоразумение… Майкл, он… – Я замялся, к тому же никак не мог найти платок во внутреннем кармане пиджака, чтобы промокнуть вспотевший лоб.

В этот самый момент, как проклятый бурский партизан-фермер[4], он – родной мальчишка – ударил в спину. Поднял знамя бунта в моем собственном доме и громко, с гордостью произнес:

– С сегодняшней ночи я мужчина.

После этого он разразился пьяным смехом и захлопнул дверь, а я начал жалеть, что не могу провалиться сквозь землю. Встречу с клиентом пришлось отменить: ни мистер Фридман, ни я не горели желанием продолжить говорить о живописи».