Они придут - Альбина Нурисламова Страница 37

Родители развелись, когда Лене было двенадцать. Отец люто пил, мать не выдержала, устала спасать его, кодировать, выводить из бесконечных запоев. После развода отец уехал обратно в Сомово, где, насколько знала Лена, окончательно потерял человеческий облик, а потом и помер: сердце не выдержало.

Наверное, бабушка намаялась с ним в последние годы. Страдала, должно быть: легко ли с алкоголиком жить? С мужем-пьяницей развестись можно, а с сыном разве разведешься? Приходилось мучиться и терпеть.

Эта мысль пришла в голову только сейчас, а до смерти бабушки Лена, если честно, совершенно о ней и уж тем более об отце, к которому у нее не было теплых чувств, не думала вовсе.

Но в последнее время, после операции, Лена на многое взглянула иначе, и теперь мысль о том, что она бросила родную бабушку, даже и не вспоминала о ней, вызывала приступы угрызений совести.

— Ты ей ничем не обязана! — кипятилась мать. — Чего она хорошего нам сделала? Пока отец твой надо мной издевался, пьянкой своей жизнь отравлял жизнь жене и дочери, она молчала, не вмешивалась. Сидела в своей деревне, ничем не помогала. А уж как развелись, так и подавно.

Лена понимала чувства матери, но и бабушку понимала тоже: сын ведь. Да и что бы она сделала? Запретила ему пить? Смешно. А после развода, наверное, навязываться не хотела.

Спорить с матерью Лена не стала — бесполезно. С возрастом мама делалась все более упрямой и раздражительной. Однако поступила по-своему: собралась, села в машину и поехала.

Дом бабушки стоял запертый. Неказистый, серый, скособочившийся на правую сторону, он был похож на больного пса, сидящего у дороги. Впрочем, стоявшие рядом дома выглядели немногим лучше: Сомово сложно было назвать процветающим населенным пунктом; работы нет, кто помоложе — разъезжались, их пожилые родственники покорно глядели в глаза подступающей одинокой старости.

Ключи от дома были у той самой соседки, которая хоронила бабушку, — у низенькой пухлой пожилой женщины по имени Луиза Ивановна.

— Я тебя помню, ты девчоночкой-то приезжала, ага, — сказала она. — Ты-то меня не помнишь, ну и ничё. Ключи-то возьми, ага. Ты только там это, ну… Наташа-то у нас к старости с головой совсем дружить перестала, ага.

В глубине черепа маленьким, острым вихрем зарождалась боль. Лена не чувствовала себя полностью здоровой, а гнетущая атмосфера грязного, полупустого поселения действовала угнетающе. Еще и неопрятная старуха, от которой пахло чесноком, с назойливым дурацким «агаканьем»…

Лену все это нервировало, и она начала жалеть, что не послушалась матери и притащилась сюда. Что сказать, сама виновата, теперь придется зайти в дом, осмотреться, почтить, так сказать, память, на кладбище сходить, переночевать хоть одну ночь.

Луиза Ивановна, судя по всему, ждала от Лены реакции на свои слова: уставилась выжидательно, губы покусывает от нетерпения, желает, видимо, вывалить подробности про состояние душевного здоровья бабушки Наташи. Таких хлебом не корми, дай языком почесать.

— Что с ней случилось? — подавив вздох, спросила Лена, сказав себе, что не имеет права осуждать соседку, ведь та похоронила ее бабушку, взвалила на себя хлопоты. Так что хочет рассказать — пусть рассказывает.

Луиза Ивановна с готовностью всплеснула руками.