Землеедка - Долорес Рейес Страница 4

Мой живот отяжелел от земли, и я закрыла глаза.

* * *

— Папа жив, – объявила я Вальтеру и тетке. Они стояли передо мной и молча смотрели. Я думала, они обрадуются, но нет. Они молчали. Будто оцепенели. Я подбежала к Вальтеру и обняла его.

— Какого черта ты там натворила, идиотка? – сказала тетка, хватая меня за руку и пытаясь отцепить от брата.

— Вальтер, папа жив, – повторяла я, пока тетка оттаскивала меня в сторону.

Брат подошел ближе и за руку отвел в ванную. Оставив открытым кран, обтер мне ноги губкой. А потом Вальтер – он мыл мои плечи и руки – заставил меня пообещать, что я больше никогда не буду есть землю.

Когда я дала слово, брат погладил меня по голове. Не знаю, то ли он был выше, то ли я, ощущая его ладонь на своей голове, вдруг стала меньше ростом.

— А теперь почисти зубы, – велел он и вышел, оставив меня одну.

Я посмотрелась в зеркало и улыбнулась: мои зубы были испачканы глиной. Я вспомнила, как папа курил свои сигареты, как пахло из его темного рта, и подумала, что они хотят забыть его и, наверное, так будет лучше. Я снова открыла кран, подержала щетку под струей воды, выдавила немного пасты и начала чистить зубы.

Вернувшись на кухню, я сделала последнюю попытку:

— Твой брат жив.

Тетка обернулась и кинула на меня злобный взгляд. Она достала из кармана джинсов пачку сигарет.

— Ты засранка. Увижу еще раз, как жрешь землю, – подпалю тебе язык зажигалкой.

Я так перепугалась, что какое-то время боялась даже ступать по земле и никогда не ходила босиком. Если меня одолевало желание наглотаться земли, я накидывалась на горячую еду – тетка едва успевала снять ее с огня. Я не ждала, пока остынет. Набивала себе рот, чувствуя, как нёбо покрывается волдырями. Язык горел так, что приходилось пить воду стакан за стаканом. Если живот был полон, желание есть землю проходило. А на следующий день я не могла запихнуть в себя ни кусочка и едва разговаривала.

В школе нас со временем прекратили доставать. Больше я не находила земли в своем рюкзаке: раньше, когда я его открывала и вынимала перепачканные тетради, вокруг раздавались сдавленные смешки. А еще одноклассники подкладывали мне на парту начиненные землей обертки от сладкого печенья, которое мне очень нравилось, но оно было дорогим, и я не могла его покупать. Теперь же они лишь изредка украдкой смотрели на меня и молчали.

И все шло хорошо без этой земли.

Пока не пропала учительница, сеньорита Анна.

2

Сказали, ее ищут за зарослями тростника.

Я же не помогала искать.

Я смотрела в угол школьного двора, где она часто стояла и наблюдала, как Вальтер с приятелями играют в футбол. Она боялась, что какой-нибудь недоумок полезет на дерево у ограды и брякнется вниз.

Я ждала.

А когда полиция перестала рыскать среди лачуг и сорной травы на берегу ручья, я начала свои поиски – на краю двора, в земле, где она стояла в своих красивых сапогах и смотрела, как мы играем.

Без всякой охоты – да я и не знала, способна ли по-прежнему видеть – я водила руками по земле, думая о том, что она пропала. Мне не хотелось ее терять. Я думала о сеньорите Анне как о живой. Представляла себе, как она смеется. Потом я сжала кулак, надеясь, что какая-то частичка ее окажется у меня в руке, у меня во рту.

Принято считать, будто белый пыльник[1] – это красиво, мне же он всегда казался полной хренью. Он страшно пачкался. И теперь обшлага перемазались землей, а на воротник и грудь смотреть было тошно.