Русалочье солнце - Рина Солнцева Страница 41

Вздохнул горько Данила, поклонился Лешему в пояс:

— Здрав будь, господин лесной, спасибо тебе за ответы. Уж прости, что отвлекли тебя, да только важно мне было узнать про русалок.

— Рад буду, коль помог, человек. Прощай, – ответил Леший да пропал вмиг, будто и не было его. С ним пропали и бутылка, хлеб с кувшином. Остались на поляне Лукерья с Данилой одни.

— Чай не помог тебе Леший русалку найти? Думал, у него она?

— Думал, думал, – отозвался Данила, – да только ошибся. Ну что ж, спасибо, Лукерья, выводи теперь из глуши лесной. Буду дальше искать, не такой я человек, чтоб взять да бросить дело на полпути. Хоть всех чертей в аду расспрошу, да узнаю, что мне требуется.

— А не хочешь ли сам поколдовать? Кикимор вызовем да чертей болотных, там обряд простой, сам справишься.

Лукерья уж достала из узелка какие-то травки да баночки, смотрела на Данилу вопросительно, вместе с тем зовуще. Подошла к нему, встала близко-близко. Замерцали очи её медовые в жёлтом мареве свеч, заискрились прядки волос, заиграли медью – хороша ведьма, что тут сказать? Хотела уж было руку на плечо парню положить, к себе притянуть, поцеловать сладко, да отшатнулся Данила, отошёл в темноту, от свеч подальше, будто и не приметил её порыва.

— Нет, Лукерья, какой из меня колдун? Чтоб колдуном стать, нужно дар иметь, нет у меня такого. Вот бабка моя, Матрёна, та с детства многое видит да умеет, всё сестру мою на сторону вашу склоняет. И травки водит её втайне от матери изучать на луг, и гадать учит, и кровь останавливать. Не нравится то матери, говорит, грех то, раз Бог хворость дал, негоже от неё бесовской помощью избавляться.

— Знаю я бабку твою, да не наша она, не тёмная. Знахарка она, травками лечит да словом добрым. На шабаш не летает, книги колдовской у неё нет. Что от матери или бабки переняла, то дальше передаст. И никто с неё спрашивать не будет, что натворила да кому. Всё на её совести.

— А ты, стало быть, ответ держишь перед кем-то? Перед чёртом самым главным? И тебе дар не по роду достался?

— Он и по роду может передаться, да не было у меня в роде никого с даром. Достался мне дар от бабки-соседки. Глупая я была, бестолковая да бесталанная. Ну да чего прошлое ворошить, – на остальные вопросы Лукерья отвечать не стала.

— Кольнуло сердце у ведьмы, кошкой чёрной пробежала зависть. Будет у Матрёны тихая смерть, безбольная участь, не нужно ей проклятье своё кому-то передавать, не станут её черти терзать да мучать. Не захочет отдавать дар свой дальше по роду – с ним и умрёт, заберёт в могилу, не будет душу он её жечь. А вот её саму ждёт страшный конец. А что за ним – так и ещё хуже. И даже если решишь руки на себя наложить, если напасть какая случится с тобой, то всё равно кончины тихой да безбольной не видать: явится в предсмертный час нечистый да мучать станет за то, что дар свой колдовской передать никому не успела. Душу в геенну огненную отправит, а тело себе заберёт, отдаст на расправу духам злобы – станет упырём тело то ходить, люд стращать.

— Как теперь будешь русалку-то свою искать?

— Сам того не знаю. И срок мне – всего-то до конца седмицы. Коль не найду – хоть сам иди топись.

«Ну, это мы ещё посмотрим», – подумала Лукерья. Видать, слабо приворот подействовал, нужно что-то посерьёзнее, посильнее. Нужно сделать так, что забыл он обо всех девках, будь они хоть живые, хоть мёртвые, помнил лишь её, Лукешку. Ну да ничего, за этим не заржавеет.