Авалон - Александр Руж Страница 43

Фурманов кивком подтвердил, что суть просьбы ему понятна, вдаваться в нюансы интимного и сердечного свойства не нужно.

— Запомню. Спрошу.

Вадим едва сумел встать – такая многотонная тяжесть поселилась в нем.

— Благодарю, Дмитрий Андреевич. Пойду я.

— Куда вы? – изумился Фурманов. – Ночь на дворе, вьюга разыгралась, и видок у вас неважнецкий. Вы, часом, не больны?

— Не знаю. Устал очень…

— Оставайтесь у меня. Разместимся. Вы на кровати ляжете, а я по-походному – на п… пол… Схожу у портье раскладушку попрошу.

Вадим раскрыл рот, чтобы возразить, но слабость затопила весь организм – лень было не то что ворохнуться, а просто слово вымолвить.

Фурманов расценил молчание как знак согласия и вышел.

Вадим повернул одеревенелую шею, посмотрел на будильник треста «Точмех», оглушительно тикавший на тумбочке. Стрелки на циферблате показывали без пятнадцати четыре. Скоро утро. Впрочем, середина зимы в Ленинграде – пора темная, рассветет не скоро.

Как нестерпимо топят в «Астории»! Кожа горела, по ней струились липкие ручейки, духота стягивала похлеще корсета, не давала дышать. Открыть бы фрамугу, впустить воздух с улицы. Еще час назад его прошибало до мурашек от одной мысли о том, чтобы снова выйти из тепла в январскую стынь, но сейчас он отдал бы все на свете за возможность подставить себя под размашистые шлепки бурана…

Освещенная электричеством площадь потускнела, потонула в снеговом мороке. Вадим предпринял попытку встать, но ничего не получилось – его точно прибили гвоздями к креслу. Он сидел, как безногий инвалид, уперев взор в слабо колыхавшуюся портьеру. А за ней творилась мистерия. Темь клубилась, густея, но оставалась яркая, ничем не запятнанная вертикальная полоса. Вадим не сводил с нее глаз. Она сверху сузилась, в середине расширилась и приобрела очертания человеческой фигуры. Абрис делался все явственнее… портьера раздернулась, и из-за нее вышел Есенин.

Вадим вскрикнул, увидев его. Вжался в кресло, расцарапывая ногтями подлокотники.

Есенин посмотрел на него осуждающе, приложил палец к губам.

— Тсс! Не на-адо кричать. Услы-ышат…

Все те же крестьянские скулы, русые кудельки над голубыми озерцами. Но до чего же он бел! Как покойницкий саван. А одежда та самая, что значилась в описании участкового надзирателя: серые брюки, ночная рубашка, черные туфли. Шею со вздувшейся синей бороздой обхватывала петля, конец веревки волочился по лысому гостиничному ковру.

— Спасибо, что приехали, – выговорил он стесненно и подергал петлю рукой, на которой виднелся кровавый порез. – Вы его найдете, я ве-ерю…

— О ком вы? – вопросил помертвевший Вадим.

— О том, кто мне портсигарчик серебряный подарил. Это он, гнида… он все подстро-оил!

— Портсигар был с папиросами?

— Вы про траву? Выбросьте из головы, она ни при чем. А вот портсигар пускай при вас будет. И эту тварюку сыщите, о-очень прошу…

— Имя! Назовите его имя!

— Не могу. – Есенин понурился. – Меня же нет – как я сумею вам подсказать?

У Вадима в мозгу клокотал Везувий, ум заходил за разум. А фантом с веревкой на шее внезапно оторвался от пола и облачком полетел прямо к креслу.

— Нет! – Вадим закрылся руками, нервы сдали. – Уйди! Сгинь!

Зевнула дверь, кто-то вошел.

— Вадим Сергеич, вам худо?

Вадим опустил руки, разодрал залитые потом веки. Перед ним стоял Фурманов.