Верь/не верь - Инна Борисова Страница 50

Он помнит, что бабка раньше постоянно ему что-то бормотала, то про травы, то про других нойдов. Многое рассказывала, но Гриша почти не слушал, его тогда занимали девичьи юбки и возможность достать рисунок голой барышни. Идиот малолетний. Теперь, как ни старайся вспомнить, все фрагментарно, рассыпается на радужную рябь. Покупатели снуют туда-сюда, Гриша продает товары не думая, погруженный в свои мысли. К обеду он совсем забывает о том, что не один, пленник мычит сквозь кляп, лязгая наручниками по клетке.

— Пить? Или тазик тебе организовать? – Гриша бренчит ключами, наклоняясь. Мужик, ожидаемо, не отвечает. И чего ты ждал, идиот? Что он кляп прожует и объяснит? Тяжелый замок сует в карман, садится на корточки, дернув за носок во рту. Мужик хрипит, отплевываясь.

— Пить. – Гриша приставляет прозрачную бутылку к чужому рту, стараясь не пролить, но куда там. Пьет жадно, заливаясь. Он наконец рассматривает незнакомца: отросшие сальные волосы, блестящее лицо в грязи, золотые зубы. – И не будет тебе совестно, что человека на смерть отправил, а?

Склизкий носок в руках хочется сжечь, а не в рот живому человеку толкать.

— Отпусти меня, а? Зачем грех на душу брать? – Гриша мнется, испытывая вину. Не перед этим человеком, а в принципе. Когда одна и та же ситуация в жизни повторяется несколько раз, надо задуматься. В предыдущие три он струсил и не отпустил, а может, это был сон, как говорит Анатоль. Пленник делает неуловимо-быстрое движение, отдающееся болью в затылке, и свет выключается.

В себя Гриша приходит от удара по лицу, дернувшись к пистолету в кармане. Пусто.

— Тебе же сказали: не отпускать! – Над ним нависает Юшин.

— Я и не отпускал…

Кулак положенца врезается в скулу, Гриша стонет от боли. Сука, срать же будешь дальше, чем видеть.

— Он сам открыл клетку и ушел своими ножками, прибрав добра на недельную выручку. А ты, видно, уснул. Лег отдохнуть и проспал!

Резонно. Аргументы Юшина ему понятны, но контраргументов у Гриши нет, поэтому он лежит молча, надеясь только, что переживет эту ночь.

— Андрей Палыч, вот он, герой. Гробовецкий за него башкой отвечать обещал, вот и ответит.

Тероева он раньше не видел и представлял его совсем иначе. Андрей Палыч больше похож на обычного работягу, а не на человека, который держит город. Лицо несуразное, костюм времен олимпийского мишки, выделяются только дорогие часы. Да и все, пожалуй.

— Да в лесополосу его отвезите. – Голос Тероева спокоен и холоден, становится по-настоящему жутко. Дело ведь не в том, что они обсуждают его, Гриши, убийство, а в том, как они это делают. Безразлично и безэмоционально, как будто говорят о погоде.

— Я вам еще пригожусь, как в сказке. – Гриша закрывает глаза, размышляя, не помолиться ли на всякий случай. – Кого надо, адресно на тот свет отправлю вместо себя, только фотографию дайте.

Юшин коротко хохочет, поднимая Гришу за грудки.

— Что, срать будет, пока не сдохнет, а? – Встряхивает. Вариант, конечно, но больно жестокий.

— А не твою ли бабку с песнями-плясками давече хоронили? – Палыч щурится. – Гриша, верно? – Он усмехается. – Ты продолжай, продолжай. Допустим, у меня есть фотография, что еще нужно? Если изведешь, то и должок прощу.

— Церковные свечи, нож, укромное место. Найдется?

Тероев жует губы, о чем-то раздумывая несколько секунд.