Возвращение Гетер - Алексей Небоходов Страница 52

— Империя создавала видимость благопристойности, — говорил он, пока указка выписывала в воздухе замысловатые фигуры, — скрывая внутреннее разложение. Двойная мораль русского дворянства девятнадцатого века — это не лицемерие отдельных личностей. Это системное явление, порождённое самим устройством общества.

Он сделал паузу, обвёл аудиторию взглядом. На мгновение остановился на Елене — и скользнул дальше, не задержавшись. Просто одна из студенток третьего курса.

— Двойная мораль возникла как компромисс между европейскими идеалами, которые насаждала образованная элита, и традиционным укладом, в котором происхождение и власть значили больше писаных законов, — продолжил Красин, отвернувшись к доске. — Аристократы говорили одно, думали другое, а делали третье. Публично осуждали разврат, а в узком кругу предавались изощрённым забавам. Порицали взяточничество в официальных речах и брали взятки под столом. Рассуждали о всеобщем равенстве за чаем, а наутро пороли крепостных. И эта расщеплённость стала частью культурного кода.

Елена слушала, и в голове сами собой возникали параллели. Мама — безупречный врач, примерная жена, любящая родительница. И она же — с тайной записной книжкой, в которой непонятные инициалы, суммы, пометки. Импортное бельё и дорогие вещи, которых не купить на врачебную зарплату.

«Говорили одно, думали другое, а делали третье». Как мама. Как многие вокруг.

Красин тем временем расхаживал перед кафедрой, движения его были точными, экономными, полными внутренней энергии. Когда он поворачивался к доске, пиджак натягивался на плечах, обрисовывая ровную линию спины. Когда наклонялся над записями, тёмные волосы падали на лоб, и он небрежно откидывал их назад.

Елена следила за ним, впитывая каждый жест, каждую интонацию. Карандаш замер — она забыла о конспекте, поглощённая видом человека, который воплощал для неё всё, чего она сама хотела достичь: интеллектуальную свободу, независимость мышления, внутреннее достоинство.

— Загляните в дневники и письма того времени, — Красин подошёл к краю кафедры, опёрся кончиками пальцев, подался вперёд. — Там вы найдёте не только описания любовных интриг и балов, но и удивительные признания. Помещик, который публично призывал к строгости нравов, в частных записях описывал свои оргии. Дама, известная набожностью, в дневнике перечисляла любовников и суммы, которые они ей дарили. За благообразным фасадом скрывалась иная реальность.

Елена вздрогнула. «Суммы, которые они ей дарили» — как похоже на цифры в кожаном блокноте, спрятанном под матрасом. Как загадочные пометки: «французское», «отказ», «переадресация».

Но Красин, конечно, ничего не знал. Просто читал лекцию, как десятки раз для сотен студентов. И всё же его слова точно ложились на то, что мучило Елену со дня гибели родительницы, — проступала правда, которую она пока не могла сформулировать.

Студентка украдкой осмотрелась. Соседи по аудитории сосредоточенно записывали за лектором, иногда поднимая головы, чтобы свериться с доской. Обычный учебный день, обычная лекция. Только для неё всё было иначе — каждое слово Красина отзывалось в ней, каждый жест не отпускал.

Она поймала себя на том, что разглядывает его кисти — крупные, но не грубые, с аккуратными ногтями и выступающими венами. Руки человека, привыкшего работать с книгами, но не чуждого и физического труда. Ладони, которые могли бы…