Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов Страница 59

Алина заметила, что удерживает спину совершенно прямо, как на экзамене в балетной школе, хотя внутри всё сжималось от страха. Выправка, въевшаяся в тело за годы тренировок, теперь служила последним оплотом самообладания. Она машинально разгладила складку на юбке — серой, неприметной, первой попавшейся в шкафу, когда сотрудники в штатском велели собираться за пять минут. Пальцы задержались на ткани, ощущая дешёвую шероховатость — совсем не то, что она обычно надевала, отправляясь к Кривошеину.

Терняев поднял глаза от бумаг и внимательно посмотрел на девушку. Взгляд не был откровенно враждебным, но в нём читалась привычка препарировать человеческие души без сожаления и брезгливости, как патологоанатом изучает тела на столе.

— Итак, Морозова Алина Петровна, — произнёс он голосом неожиданно мягким для человека с таким пристальным взглядом. — Расскажите о себе. Где учились, чем занимаетесь.

Алина сглотнула. Стандартные вопросы, с которых обычно начинаются любые официальные разговоры в Советском Союзе. Но здесь, в здании на площади Дзержинского, за ними мог скрываться любой подвох.

— Я учусь в Московском хореографическом училище, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Третий курс. Специализация — классический балет.

— Перспективная ученица, как я понимаю? — Терняев сделал пометку на лежащем перед ним листе. — Отзывы педагогов исключительно положительные.

— Стараюсь, — в горле внезапно пересохло, и Алина с трудом подавила желание облизать губы — жест, который мог бы выдать нервозность.

— Для балерины нужна особая дисциплина, не так ли? — продолжил Терняев, не поднимая глаз от бумаг. — Годы труда, самоотречения, боли. Всё ради нескольких минут на сцене под светом софитов.

Он произнёс это так, словно точно знал, о чём говорит, и Алина вдруг почувствовала странное желание рассказать ему о настоящей цене балетной карьеры — о стёртых до крови ногах, бесконечных диетах, постоянном страхе травмы. Но вместо этого лишь коротко кивнула:

— Да.

Пальцы на колене отстукивали ритм вариации из «Корсара» — сложного, технически выверенного танца, который она репетировала последние недели. Это помогало сосредоточиться, создавать иллюзию контроля.

— Ваша мать, Елена Андреевна, работает в районном комитете партии, верно? — Терняев перешёл к новой теме так неожиданно, что Алина невольно вздрогнула.

— Да, — ответила она, чувствуя укол тревоги при упоминании матери. Она не знала, что с ней, куда её увезли после той сцены на даче у Кривошеина. — Заведует отделом пропаганды и агитации Фрунзенского райкома.

— Хорошая должность, — кивнул Терняев. — Ответственная.

В этих простых словах Алина уловила скрытый смысл. Ответственная должность — значит, мать должна была показывать пример идеологической чистоты, безупречного поведения. А вместо этого дочь оказалась на даче Кривошеина, в сомнительной компании, в ещё более сомнительном наряде.

— Когда вы видели мать в последний раз? — вопрос прозвучал обыденно, но Алина внутренне напряглась.

— Вчера. На даче Константина Кирилловича Кривошеина, — она решила не скрывать очевидного. — Туда привезли меня и ещё нескольких девушек для участия в литературном вечере.

Она произнесла «литературный вечер» с едва заметной горькой усмешкой, которую тут же подавила. Пальцы на колене отбивали ритм быстрее, нервнее — пуанты, плие, батман — будто тело пыталось танцевать прочь из этой комнаты.