Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов Страница 62

— Перестаньте! — Алина резко поднялась, но тут же почувствовала, как ноги подкашиваются. Она оперлась руками о стол, ощутив его прохладную поверхность. — Это клевета. Всё было не так.

— А как было? — спокойно поинтересовался Терняев, не делая попытки усадить её на место.

— Это были литературные вечера. Творческие встречи. Никто никого ни к чему не принуждал.

Пальцы Алины, лежавшие на столе, непроизвольно задвигались, выстукивая знакомый ритм — аллегро из второго акта «Лебединого озера». Привычное движение немного успокоило, вернуло ощущение контроля, которое стремительно ускользало.

Терняев перевернул страницу.

— Накануне, — продолжил он, словно не слышал её возражений, — на даче Кривошеина присутствовали восемь девушек, в том числе моя дочь Алина и студентка Литературного института Мила Файман. Девушек заставили переодеться в импровизированные туники, представляя их гостям как «древнегреческих гетер». После обильного угощения алкоголем гости выбирали себе девушек для… — Терняев на мгновение запнулся, затем продолжил, словно преодолевая внутреннее сопротивление, — …для интимных услуг. Моя дочь была «предоставлена» заместителю министра Александрову. По моим сведениям, подобные вечера проводятся регулярно, не реже двух раз в месяц…

— Откуда она могла знать?! — выкрикнула Алина, и в голосе прозвучало что-то похожее на панику. — Она не могла этого знать! Она не была там до…

Она осеклась, понимая, что проговорилась. Терняев поднял взгляд от бумаги. В глазах промелькнуло что-то похожее на сочувствие, но тут же исчезло, сменившись профессиональной отстранённостью.

— Елена Андреевна вела записи несколько месяцев, — сказал он негромко. — Собирала показания других родителей, чьи дочери внезапно получали роли в театрах или участвовали в зарубежных гастролях после «литературных вечеров» у Кривошеина. Фиксировала даты, имена, номера автомобилей, отвозивших девушек на эти мероприятия. Очень тщательная работа.

Руки Алины задрожали. Теперь они выбивали уже не чёткий ритм балетной вариации, а судорожную, бессмысленную дробь — словно тело пыталось танцевать что-то, для чего не существовало хореографии.

— Например, — продолжал Терняев, доставая из папки ещё один лист, — двадцатого декабря Кривошеин организовал вечер с «восточной тематикой». Девушек одели в шаровары и полупрозрачные накидки, приказали танцевать для гостей… — он поднял глаза на Алину. — Вы танцевали персидский танец из «Шехерезады». Помните?

Девушка молчала, но руки её замерли, застыв в воздухе, словно она боялась, что само их движение может её выдать. В комнате стало тихо — так тихо, что слышно было приглушённое гудение электрического обогревателя в углу. Свет за окном угасал, превращая комнату для допросов в островок тусклого освещения посреди сумрачного январского вечера.

Терняев выждал, затем достал из папки фотографию и положил перед Алиной. На снимке, сделанном явно без ведома изображённых, Кривошеин стоял в окружении трёх девушек. Одной из них была Алина — в обычном пальто, но с театральным гримом на лице, выходящая из служебного входа Большого театра. Рядом — Ольга Литарина с нервной полуулыбкой. За их спинами виднелась чёрная «Победа».

Что-то надломилось внутри. Первая слеза скатилась по щеке, оставив блестящую дорожку. За ней — вторая. Алина опустилась на стул, плечи поникли, балетная осанка, столько лет вбиваемая в тело, растворилась под тяжестью правды, которую больше нельзя было отрицать.