Не проси - К. Блэквуд Страница 66

Эпилог. Человеческий счёт

Через три недели пришёл первый ответ из фонда.

Не чудо и спасение. Обычное сухое сообщение: документы получены, заявка принята в работу, требуется дослать выписки, снимки, заключение профильного специалиста, справку о доходах, копии паспорта, свидетельство о рождении, ещё одну справку, потом ещё одну.

Виктор перечитал список два раза. Потом открыл старую папку, взял ручку, прозрачные файлы и начал раскладывать бумаги на кухонном столе. Это тоже был ад. Но человеческий. В этом аду были очереди, регистратуры, усталые врачи, равнодушные секретари, сброшенные звонки, ошибки в фамилиях, потерянные направления, просьбы «перезвонить после обеда» и люди, которые переводили по пятьсот рублей с комментарием: «Держитесь».

И этого оказалось достаточно, чтобы жить дальше.

Станция продолжала хранить молчание. Сначала Виктор не мог в это поверить. Просыпался ночью и слушал пол, стены, трубы, холодильник, дыхание Ани за тонкой перегородкой. Ждал низкого гула под домом. Ждал щелчка. Ждал, что телефон загорится сам и покажет новую строку мелким канцелярским шрифтом. Но телефон молчал. Трубы стучали обычной водой. Холодильник урчал, как старый больной кот. За стеной ругались соседи. Во дворе кто-то заводил машину по двадцать минут, матерился, снова заводил.

Жизнь была грязной, усталой, несправедливой. Но это снова была жизнь, а не обслуживание чужого голода. Когда оплаченный год начал подходить к концу, болезнь стала проступать по краям. Не приступами — пока нет. Сначала вернулась усталость. Потом дрожь в правой руке:

— Пап, только не смотри так.

Он отвернулся к окну. За окном серел двор. Снег почернел у подъезда. На детской площадке валялась сломанная лопатка. Обычная весна, которая пахла мокрым асфальтом, сырой землёй и дешёвым табаком из соседнего окна.

Виктор хотел закричать. Не на Бога, который всё так же не приходил в их район. Просто в пустоту. Но пустота умела слушать. Поэтому он молчал.

В больнице врач долго смотрел снимки, тёр переносицу и говорил осторожные слова, которые Виктор уже умел переводить без словаря. Динамика. Риск. Наблюдение. Нельзя тянуть.

Аня сидела рядом, болтала ногами и рассматривала плакат про профилактику гриппа. На рюкзаке у неё висела чёрная повязка с белым кривым глазом. Та самая. Сергей Петрович вернул её через месяц после станции: в сером конверте без адреса. Внутри была короткая записка, напечатанная на машинке:

ВЕЩЬ СНОВА ЯВЛЯЕТСЯ ВЕЩЬЮ.

Виктор тогда не спрашивал, кто забрал её с пола у машинного зала и какой ценой вещь снова стала просто вещью.

Аня забрала повязку себе.

— Это же моя, — сказал Виктор.

— Наша, — поправила она. — Но носить буду я. У тебя и так лицо серьёзное.

Тогда он впервые засмеялся без страха. Просто потому, что дочь сказала глупость, а он был рядом, чтобы её услышать.

Галина Степановна больше не появлялась. На подстанции скорой помощи сначала сказали, что она на больничном. Потом — что уволилась. Потом — что она уволилась ещё осенью. Потом — что, кажется, выходила всего на несколько ночных смен по чужой замене, но в графиках почему-то не осталось ни одной подписи. Виктор не стал искать. Он уже знал: некоторые люди бывают не людьми, а дверями. И не все двери надо открывать.

От Сергея Петровича тоже не было вестей. Иногда Виктор думал о нём. Не с благодарностью. Благодарность была бы слишком простой формой для человека, который называл живых людей биологическими предохранителями. Но и не с ненавистью тоже. Ненависть Механизм принимал по низкому курсу, и Виктор больше не хотел платить ничем, даже этим.