DARKER. Твари и хвори - Майк Гелприн,Михаил Парфенов,Александр Матюхин,Максим Кабир,Дмитрий Костюкевич,Александр Сордо,Дмитрий Лопухов,Алексей Гибер,Мирон Высота,Герман Шендеров,Алексей Искров,Олег Савощик,Оскар Мацерат,Олег Ушаков,Борис Крамар,Марк Антон Страница 69

Болело изрезанное предплечье. Хорошо хоть дед перевязал его, прежде чем устраивать Саве похороны. Тряпица выглядела сухой и почти чистой, но под ней пульсировали жгучим тяжелым зудом густо наштрихованные порезы.

— Пойдем, малой. Объясню кой-чего, – бросил дед и легко поднялся на ноги.

* * *

Они сели за стол, дед подтащил к себе поближе чугунок с картошкой, поставил рядом жестяную миску. Стал жрать и, жуя, говорить:

— Мы умираем, Савк. Все мы. Точнее, всё. Ты вот не понял ни хера, зачем это я делаю, зачем пустота, гробы, землица… Ты даже не знаешь, сколько времени в сутках должно быть.

— Как не знаю, пятнадцать всегда было.

— Да не всегда, ебалай ты беспутный! – Дед облизал ложку и шарахнул ею Савку по лбу. Больно шарахнул. – Время умирает. И мир. И не будет Божьего суда и рая, будет ад из говна и мяса. Потому что все они сгнили. В смертушке дрянной и свирепой, в мире под топями, в кривой черноте, в никогда…

— Дед, ты заёб. Дай и мне поесть.

— А. Ща.

Дед набрал картошки с мясом за обе щеки, тщательно прожевал, а потом сплюнул в миску. Протянул ее Саве:

— Жри.

— Ч-что?!

— Я сказал, жри. Не нравится? Отлично! Надо так. Жри и слушай.

Сава глядел на серо-буро-желтую кашу в миске. На деда и лежащий на столе нож – так и не вытертый после предыдущего истязания. Измельченная картошка выглядела как говно, а пахла брагой и дедовыми черноватыми зубами. Но за Олю нужно было страдать.

Несмело подцепив пожеванные дедом харчи на палец, Сава покосился на погреб и вздрогнул.

— Дед, а зачем ты замок на подвал повесил?

— Затем, чтоб на Ольку не смотрел. Ты к ней приходишь – и вся ейная смерть на нее возвращается. А ты ее снимать должен, на себе носить. Не бойсь, как застучится изнутри, откроем. Скоро уже.

— Застучится…

Завороженный этой мыслью, Сава превозмог отвращение и тремя пальцами закинул на язык картошечно-мясной густеж, постарался проглотить побыстрее.

Дед забрал миску и вывалил изо рта еще порцию. Сава, кривясь, стал зачерпывать и ее.

— Вишь, Савк, это все от избытка смерти. Где живут, там и умирают, так заведено, – говорил дед, не повышая голоса, и от его серьезности становилось еще поганее, чем от мерзкой каши в миске. – Шут его знает, кто эту критическую массу трупов набрал… Мы, или енопланетяне, или бактерии какие, сколько их умирало? Квинтиллионы, наверное. Всё – химия. И мы с тобой, и землица, и травушка, и червие… Дык ведь как, если из химии такая сложная штука, как жизнь, родилась, значит, что-то ее ведет, отдельное от химии? Это тебе не мыло в корыте прополоскать, тут целый разум… Душа, эссенция, эманация… Ды хер поймешь. Она ж никакими приборами не ловится, ну, импульсы елетрические, ну, молекулки там, но откуда берется «я»… Чего червячок думает и хочет? Что травинка чувствует, когда растет и умирает? Все Божья искра, все от дня сотворения пошло… С давних пор жизнь есть, а когда гаснет она, то ее кладут в коробочку и убирают в шкафчик, вот как мы гробики в землю.

— И при чем тут время?

— Дык, милый мой пиздюк, а что же будет, када шкафчик переполнится? Не влезут новые коробочки. Рухнет шкафчик к ебеням свинячим, все посыплется, все смешается… И вывалится смерть наружу, и отравит не поля и колодцы, а само мироздание, которое Господь запустил умелой рукой часовщика…