Сказания о мононоке - Анастасия Гор Страница 73

Возле яэдатами на коленях сидел Странник. Ни одна из простыней, которые собственноручно расправляла на футонах Кёко, не смялась под Ёримасой за последние четыре месяца. А он сам ни разу не менял своего положения: не сдвигал и не сгибал ноги, не переворачивался на бок и даже не находил достаточно ки, чтобы повернуть налево, к приоткрытому окну с щебечущими птицами, голову…

Но зато впервые поднял руку. Ладонь его, морщинистая, лежала прямо у Странника на макушке, приминая волосы. Однако стоило Кёко судорожно вздохнуть, рука соскользнула обратно вниз и снова повисла на краю.

Никто не издал ни звука. Даже Странник. Он медленно поднялся, надел на спину свой короб и посмотрел на них.

— Не злоупотреблю ли я гостеприимством семьи моей ученицы, если попрошу вас о ночлеге? – спросил он. – И о ещё одной пиале чая. Такой вкусный!

Жёлтый – цвет оммёдо.

«Это солнце, которого мононоке страшатся, потому что тьме подчиняются и только на тьму смотреть и могут», – утверждали древние дощечки в библиотеке имения, сохранившиеся ещё с эпохи Хэйан[41].

«Это золотая кровь, что течёт в жилах Идзанами, которая наполнила наши моря и реки, но, отразив раз в себе небо, стала голубой», – убеждали сказки, которые Кёко читала Сиори перед сном.

«Это чтобы нас в толпе было хорошо заметно и люди сразу с мошнами монет и просьбами к нашим ногам бросались», – с усмешкой объяснял дедушка, с гордостью продолжая носить своё выцветшее соломенно-жёлтое кимоно, как самурай носит доспехи.

У Кёко такого кимоно никогда не было, чтобы прямо для неё купили отрез, чтобы для неё его пошили и ещё вдобавок увенчали спину большим семейным камоном – ивовой ветвью – да выбрали оби янтарный или розовый под стать. Зато у неё было кимоно мужское, наверное, одно из отцовских или уготованное для сына, которого ждали, но не дождались. Сиори откопала его в комнате, куда никто уже давно не ходил и где она прятала свои банки с бобовой пастой. Кимоно волочилось по полу шлейфом, предназначенное для фигуры высокой и крепкой, и имело всего пару слоёв и укороченные рукава, которые так любили мужчины, потому что они, в отличие от женских, не мешались.

Кёко тоже оценила удобство, лаконичную ярко-жёлтую ткань с практически невидимой, перламутровой тесьмой в форме ивовых листьев. Она заправила её в красные хакама, которые ей вручили в храме, как будущей мико (они были самыми удобными, поскольку предназначались для репетиции танцев), и затянула талию широким нежно-коралловым оби, похожим на цвет хакуро, которая подглядывала за ней через окно всё то время, что она одевалась и собирала вещи.

Ничего, кроме свежих бинтов для рук, тасуки для подвязки рукавов, свёрнутой циновки и комплекта нижних рубах Кёко брать не стала. Все книги и броши, игрушки и шёлковые одеяния подрастающим сёстрам без приданого были нужнее. Главная драгоценность – Кусанаги-но цуруги – и так осталась при ней, но лишь потому, что рука не поднялась вернуть его в таком виде в токонома. Кёко сунула туда лишь заржавевшую железную рукоять, а осколки пересыпала в ножны и повесила их на пояс. Решила, что вернёт назад в имение, когда починит.

Правда, как чинить священные орудия, Кёко не имела ни малейшего понятия. Но, как выяснилось к следующему утру, она вообще многого не знала. Как Странник всё-таки изгоняет мононоке, не пленяя их? Почему он согласился взять Кёко в ученицы? Что дедушка сказал ему? Говорил ли он вообще? Есть ли у Странника хоть какая-то совесть? Очевидно, что нет, потому что, вместо того чтобы ответить хотя бы на один из этих вопросов, он наелся анко, которой Сиори, смущённо хихикая, угостила его, съел целую миску риса и завалился прямо у ирори[42] на кухне спать.