Сказания о мононоке - Анастасия Гор Страница 76

— Посланник Инари?

— Почему вы так решили?

— Я с южных островов, что зовутся Ханами. Мой народ столетиями возделывает рис, а потому не существует для него божества милосерднее и свирепее, чем Изобильная Лисица. Люди с континента считают, что в нас течёт её кровь, коль мы сплошь рыжие – даже в Камиуре, когда моя семья сюда переехала, ходили такие слухи, – но это не так. Красные волосы всего лишь волосы. Настоящие лисы выглядят иначе. Они выглядят как…

— Я странствующий торговец.

— Тогда почему ты изгоняешь мононоке, ещё и бесплатно? Юрист семьи Якумото сказал, ты не взял ни одного мона, велел всю компенсацию оставить нам. Благодаря тебе ещё год мы сможем жить спокойно, но, пожалуй, это слишком…

— Я всего лишь выполняю свою работу.

— Хорошо. Тогда возьми с собой хотя бы хлеб. Две корзинки. Нет, три.

И так в сумке Кёко оказалось несколько рисовых лепёшек. Она сразу же отщипнула маленький кусочек, когда они спускались с крыльца. Жуя липкое, тянущееся тесто, Кёко мысленно клялась хакуро, шелестящей им вслед: «Я вернусь сразу, как только научусь изгонять мононоке ничуть не хуже, чем Странник. Я вернусь, и дедушка всё ещё будет жив, у Кагуя-химе родится сын, а сёстры ещё даже не выйдут замуж. Я вернусь».

Кёко не врала.

По крайней мере, специально.

Сказание второе

Слепой даймё из провинции Кай

Молодой господин уже пятый месяц не покидал своего замка, а служанка молодого господина уже пятый месяц не покидала его самого.

Стоило дню угаснуть, как свече на камидане[43], она запиралась в каморке для тех, кто был чуть ниже её положением, и принималась толочь в ступке ямамомо – листья горного персика. Переминала их с высохшими куколками шелкопрядов, с серебрящейся паутиной, с зыбким пеплом из сожжённых морских раковин, с кунжутным маслом и ртутью, со своими молитвами и заклинаниями, которые выучила ещё у предков на их языке. И как одно делало горькое сладким, второе – сухое липким, а третье – разбитое целым, так всё вместе должно было сделать больное снова здоровым. Иногда она прокалывала пальцы костяными иголками, вливала в смесь свою кровь, как жертву, смотрела, что из того получится, лелеяла надежду и душила в себе отчаяние. Иногда добавляла пыльцу ликориса, иногда – пыльцу неизвестных цветов с лапок пчёл. Она бы добавила в мазь пыль самих звёзд, если бы только смогла до них дотянуться. Но всё, что ей было под силу, – это сорвать красный плод с вершины нектарного дерева или выменять у странствующего торговца склянку с таинственным веществом. И попробовать ещё раз.

— Ветерок? Эй, где ты, мой ветер?

Молодой господин уже седьмой месяц был слеп. Служанка молодого господина уже седьмой месяц искала способ это исправить.

— Да где же ты…

Женщине не пристало носить на своём лице шрамы. Мужчине не пристало носить на своём лице ничего, кроме них. Но чуть больше, чем полгода назад, всё каким-то образом поменялось местами, перевернулось вверх дном, и теперь служанка молодого господина находит утешение в том, что он её больше не видит. Конечно, война и на него наложила свой отпечаток, но не такой. Милосердная, война не тронула юность, не тронула красоту, какая только может быть у мужчины благородных кровей, воинской стати, спокойного нрава. Жестокая, война забрала себе вместо них то, чего у неё никогда не было и быть не могло, ибо слепая ярость и порождает слепое. Она заточила свой каприз в стеклянном порошке мэцубуси и вложила бархатный мешочек с ним в руки врагу, а затем с его помощью забрала весь полынный цвет радужки. Война оставила после себя лишь молочную белизну, сломанный меч и доспехи, которые больше не пригодятся, а ещё затаивший дыхание замок и тишину.