Изменитель - Олег Шишкин Страница 79

Эухенио помрачнел, затрясся и стал превращаться в маленького неказистого человечка.

Толик знал, где у старика больное место. И с наслаждением нажал на него.

— А что, кстати, произошло с вашей рукой? Отвечайте! – настаивал Толик.

Эухенио был в состоянии, близком к обмороку. Дело в том, что, с тех пор как старику оторвало руку под Мадридом, он не мог вспоминать этого без психического срыва и поствоенного синдрома, который так и не прошел за те годы, что он отшакалил в Москве.

По правде сказать, и у Толика были неприятности с руками. Когда в 1947 году его родителей посадили, тетка переписала Толику дату рождения, доказала в НКГБ, что он не сын своего отца, и тем спасла ему жизнь, иначе бы его отправили в спецдетдом. Но на всех фотографиях, где его держали либо мать, либо отец, тетка отрезала их фигуры. Так он и запомнил самого себя в детстве – улетающего к потолку с помощью отрезанных рук.

— А чьи это руки? – как-то спросил он тетку.

— Да неизвестно кого, – отмахнулась она.

Другое дело Эухенио. Казнили не его, а его руку.

Она лежала где-то в братской могиле на окраине занятого франкистами Мадрида. Лежала не по своей воле. А по воле обстоятельств, которых Эухенио стыдился. Он проявил малодушие и оставил свою колонну. Но за это не пострадал, а удостоился лишь временного презрения товарищей. Очередь из итальянского автомата отсекла его руку, когда он показал спину врагу.

И вот теперь Эухенио интересовали моменты из личной жизни Толика!

Толик выпалил со злостью:

— Итак, вы хотели узнать, где моя жена? Там же, где и жена Рамона Меркадера[61], и это не КГБ, это Пятницкая, 25!

В глазах Эухенио вспыхнула ненависть.

Он презирал и искренне ненавидел таких, как Толик.

А Толик – таких, как Эухенио.

Но едва этот разговор закончился, Толик увидел, что к дону Балтасару подошла актриса Павлова. Тесть сразу стал серьезен. Она что-то стала выговаривать ему, а он кивал, соглашаясь, и даже сказал фразу, которую Толик расслышал отчетливо: «Святой Фирмин[62] погиб, но не отрекся от своей веры. Так чем я хуже него?»

Но как только зять направился к ним и это заметил дон Балтасар, разговор закончился и они уставились на журналиста.

— Это муж моей дочери, Анатолий, – пояснил дон Балтасар Павловой.

— Я его знаю, этого котика. Читала даже что-то про себя, – сказала та и сама представилась: – Изольда Паисьевна.

— Я смотрел ваши фильмы…

— Очень любезно, но, впрочем, котик, сегодня мы будем внимать звукам революции. Я ведь помню все, что они сейчас начнут нам показывать! – завелась Павлова. – Я хочу вам сказать…

В это время заиграла дагестанская музыка и гости ринулись фотографироваться с румяным поэтом Расулом Гамзатовым.

— Идитэ ко мнэ всэ! Всэ идитэ! – призывал горец и испанцев тоже.

— Ко мне, упыри! Ко мне, вурдалаки! – нарочито громко произнес Толик.

А над залом полетело по громкоговорителям: «Республиканский комитет коммунистической партии Дагестана приветствует коммунистов героической Анголы!», «Ударники-пастухи из Тувинской АССР шлют пламенный привет расточникам-ханинговальщикам Советской Латвии!», «Камчадальские косторезы приветствуют стахановцев-ударников по сбору морошки из Мурманской области!».

Толик пришел к служебному входу у сцены и хотел было пройти в гримерную к Рэйзену, но стоявший тут же комитетчик преградил дорогу: