Сказания о ёкаях - Анастасия Гор Страница 82

— Ёкай! Здесь ногицунэ!

И кагура-судзу, звон которого и без того тонул в неразберихе, выпал у неё из рук, как попадали с креплений разноцветные гирлянды, словно облетевшие цветы. Несколько фонарей тоже сорвались, ударились об пол и затухли. Следом семь смолянистых пушистых хвостов смахнули мебель, декорации и взвизгнувших юдзё, как пыль, и даже окна «Бэнтэн» распахнулись, а офуда, заклеившие их, порвались от поднятого ими ветра. Сквозь образовавшиеся в стенах щели в «Бэнтэн» хлынула лающая, кусающаяся зимняя стужа.

Тот, кто приходил вместе со снегом, снег с собой и принёс. Мороз просочился, и зал для чайных церемоний, увеселений и танцев резко побелел – остался только чёрный лис, словно клякса посреди чистого холста. Чёрный и на лапах, каждая из которых размером с лошадиную голову, и на кончиках неистово молотящих по перегородкам хвостов, и даже на оттопыренных ушах с шестью жемчужными серьгами. Лишь одно вкрапление цвета и одно доказательство, кто перед ней на самом деле, – малахитово-зелёные глаза, драгоценностями пришитые ко тьме, что сплеталась в хищную, разинутую клыкастую пасть. Мех лиса – пушистый, длинный – лоснился. Между его зубов собиралась и, пузырясь, капала слюна. Ни один гашадакуро бы такую зверюгу не удержал, не то что дух бывшей куртизанки: ногицунэ перекусил её длинные руки, цепляющиеся за его горло, пополам, а затем всей раскрытой пастью впился в лицо и укрывающие его ликорисы.

— Ногицунэ! Это ногицунэ! – верещали со всех концов «Бэнтэн», и кто-то добавлял, как будто речь шла о появлении второго мононоке:

— Спасайтесь! Прячьтесь!

Потолок задрожал от топота: с верхних этажей на поломанную лестницу все работники сбежались, даже совсем немощные и обезвоженные. Свесились с перил, пытаясь рассмотреть, что происходит, напуганные, но, как всякий глупый люд, жутко любопытные.

— Это и вправду дикий лис!

— Бегите, они ведь жрут людей!

— Да посмотри! Кажется, он дерётся с мононоке…

— Они сейчас снесут бордель!

«Семь».

Такао-даю кричала почти как человек, когда крошились её цветы под вгрызающимися, разрывающими всё перед собой зубами. Но сам «Бэнтэн», казалось, кричал и того громче: паркет дребезжал, фундамент трясся, а мебель – то, что от неё ещё осталось, – летала направо и налево так, что Кёко приходилось пригибаться. Всё закончилось её падением со сцены в кучу разжиженных трупов, когда лисьи хвосты раскрутились подобно ветряной мельнице и едва её пополам не рассекли.

Тот ногицунэ, которого Кёко однажды довелось увидеть через реку, не шёл ни в какое сравнение с этим. Ведь с божеством могло сравниться только другое божество.

Дикий лис из Эдзо.

«Он может превращаться?! Это ведь и вправду он? Это…»

— Ивару! – выкрикнула Кёко, до сих пор до конца не веря, и вздрогнула, свой собственный голос не узнав, настолько он срывался.

«Шесть».

Странник тоже его не узнал. Передними лапами он, всё ещё зажатый возле стены, ударил мононоке в грудь и повалил. Размером с дюжину волков, такой же высокий в холке, он крушил «Бэнтэн» не потому, что того хотел, а потому, что попросту в нём не помещался. И, быть может, потому что силой, порождённой первобытной яростью, уже не управлял – на то она и первобытна, а Дикий лис на то и Дикий. Рычание его и вправду походило на волчье, и, как волк, он кусался, бросался и терзал. Высокая, покрытая воском причёска Такао растрепалась, шпильки посыпались из неё со звоном, и освободившиеся локоны обвились вокруг нескольких хвостов, ломая их, а потом ещё раз и ещё, но тщетно. Мононоке уже проиграл, но продолжал упорствовать.