Зловещие маски Корсакова - Игорь Евдокимов Страница 86

Тут Корсаков не покривил душой. После «Бореля» они вернулись к Леопольду Карловичу. Портной, вновь в окружении учеников, облачил Павла в подогнанный под него костюм. Постольский взглянул в зеркало – и не узнал себя в фатоватом молодом господине, одетом с иголочки.

— Что скажете, герр Корсаков? – спросил Леопольд Карлович.

Владимир со скептическим видом цокнул языком, а затем страдальчески выдавил:

— Ну, если кто-то и мог за столь короткий срок заставить его выглядеть хоть немного прилично, то лишь вы, Леопольд Карлович.

— Ваши слова – высшая похвала для меня, Владимир Николаевич! – прочувственно выдохнул портной.

— Могу ли я угостить вас обедом в «Вене» в благодарность за оказанную услугу?

— От таких предложений не принято отказываться.

Так Постольский вслед за Корсаковым и Леопольдом Карловичем оказался в ресторане «Вена», где портной (как оказалось – австриец по происхождению) сытно пообедал. Владимир и Павел ограничились легкими закусками. Оставив портного спустя полчаса, Корсаков вышел на улицу, прищурился на уже не столь ярком августовском солнце и объявил:

— Что ж, в такую погоду хочется чего-то прохладного и на свежем воздухе, как думаешь?

Постольскому оставалось только пожать плечами.

Через сорок минут все тот же открытый экипаж доставил их на Петровский остров, в биргартен «Бавария», где под зелеными раскидистыми дубами стояли простые столы и длинные лавки. Здесь Корсаков заказал пива и брецелей, параллельно заглянув в местный кегельбан и сыграв партию с собравшимися там немцами.

С пристани, расположенной прямо в саду, на пароходике они приплыли на Адмиралтейскую набережную. Там их вновь подобрал открытый ландо с приличным возницей и высадил у «Донона» на набережной Мойки, любимого ресторана петербургских масонов (как пояснил Корсаков). Внутри царила приятная анонимность. К столику их проводил метрдотель. Разглядеть соседей не представлялось возможным – лампы в плотных абажурах освещали только столы, еду и руки. Корсаков потребовал бутылку бургундского 1847 года, которая материализовалась у стола спустя две минуты в компании мясной нарезки и сыров. Пока Павел и Владимир пили вино, к их столику подошли несколько солидных господ, о чем-то едва слышно пошептавшихся с Корсаковым.

Прикончив бутылку (вероятно) крайне дорогого вина и чувствуя приятную упругость походки, друзья покинули «Донон», сели в экипаж и переместились в «Палкин» на углу Невского и Владимирского проспектов. По дороге в отдельный кабинет Корсаков успел пожать руку пожилому господину с огромной бородой и не менее огромным лбом, что задумчиво сидел в буфетном зале, украшенном витражами со сценами из «Собора Парижской Богоматери». Лицо его показалось Постольскому знакомым. Когда он спросил об этом Корсакова, тот просто отмахнулся:

— Это Михаил Евграфович Салтыков, он здесь часто бывает.

— В смысле? – воскликнул Павел, оборачиваясь. – Писатель?!

— Ну да. Если ты так будешь реагировать на каждого встречного, то мы ничего не успеем.

Оказавшись в кабинете, Корсаков изучил меню и заказал на них плотный обед, закончив общение с официантом фразой:

— Ну, теперь, пожалуй, можно и водки…

* * *

После этого заявления (а вернее, после того как они с Владимиром уничтожили содержимое принесенного графина) и приблизительно до полуночи память отказалась служить Постольскому. Не полностью, к счастью. Или к сожалению. Потому что отдельные моменты отпечатались в памяти Павла ярче, чем картины придворных живописцев.