Они придут - Альбина Нурисламова Страница 90

Возможно, дело в том, что больница скоро закроется на ремонт, поэтому здесь долечивают и выписывают, а новые пациенты не появляются. На всё отделение лишь шесть человек на больничных койках; длинный гулкий коридор, серые стены, опустевшие палаты — все это производило тягостное впечатление.

Почему нельзя перед ремонтом больных со всей больницы собрать в одном месте, зачем эта разбросанность по отделениям клиники? Но это, конечно, не Таниного ума дело. Ее задача — отдежурить ночь и уйти. Но ночь долгая, а Таня одна, и ей страшно в громадном, почти безлюдном здании.

Еще и эта старуха…

С вечера, когда Таня обошла пациентов, одна женщина взяла ее за руку и сказала:

— Дочка, а Семенову-то не перевели пока?

Таня знала, что Семенова — это старуха из второй палаты. Она лежит там одна, и состояние у нее тяжелое. Непонятно, почему она не в реанимации, скорее всего, потому что сама дышит, без аппаратуры. Семенова не поднимается с кровати, не говорит, даже как будто и не слышит, глаза ее закрыты, а рот, наоборот, приоткрыт, и дышит она через эту щель со свистом.

— Нет, пока нет, — ответила Таня.

— Уж больно страшная, — непонятно проговорила женщина.

Ей-то чего беспокоиться? Это же Тане за Семеновой присматривать.

Оставшиеся больные, все как один, тоже интересовались насчет Семеновой: не перевели ли? А один дядька даже спросил, не померла ли она, не избавила ли их всех от своего присутствия?

Таня не понимала, чего они все взъелись на несчастную пожилую женщину. Лежит себе и лежит, никого не трогает. Таня завершила обход и шла к себе на пост, когда та самая женщина, которая первой спросила ее про Семенову, вышла из своей палаты и жестами подозвала девушку.

— Что случилось? — спросила Таня.

— Вижу, ты новенькая у нас, — быстрым шепотом заговорила женщина. У нее были жидкие волосы и водянистые глаза, от нее неприятно пахло, и Таня старалась вдыхать не слишком глубоко. — Никто тебя не предупредил, а я не могу. Грех.

— Что за грех? — не поняла Таня.

— Невинное дитя на такой ужас обрекать — вот что, — сказала женщина, и глаза ее заблестели фанатичным блеском. Или то были слезы?

«Отстань уже от меня», — подумала Таня.

Но женщина, точно сообразив, о чем она думает, крепко схватила медсестру за руку, чтобы та не вырвалась и не убежала.

— Семенова — проклятая ведьма. Я человек больной, хронических болячек полно, в последние полгода постоянно в этой клинике лежу, мотают меня из одного отделения в другое, никак не вылечат. — Женщина горестно махнула рукой. — Не обо мне речь. Семенова всегда здесь! То в одном отделении я ее видела, то в другом. Не выписывают, получается, из одной палаты в другую переводят. — Она помолчала и призадумалась. — Только вот кто переводит-то? Как по мне, врачи, медсестры и санитарки про Семенову будто и не знают. Можешь проверить, ни назначений у нее, ни кормить ее не надо, ни судно менять, ни уколы не требуются, ни капельницы. Что за пациентка? Ни разу к ней не подходил никто из докторов! Говорю тебе, они не знают про Семенову!

— Это невозможно, — сказала Таня, пытаясь высвободить руку. — Я же знаю!

Но, говоря это, подумала: «А правда — какие у нее назначения? Что мне с ней делать?»

— Слушай меня! — настойчиво произнесла женщина. — Я тебе добра хочу. Семенова никакая не лежачая! Днем-то лежит, а ночами поднимается и бродит по больнице. Я сама видела, в туалет встала, приоткрыла дверь, гляжу в щёлочку — она! Говорят, не дай бог ее встретить! Кто ночью на пути у нее попадется, до утра не доживет. Ведьма она, как есть ведьма, людоедка!