Духи Минска - Екатерина Стрингель Страница 90

«Это мой последний шанс. Это не может быть не она. Точно она. Она так спокойно реагирует на все мои рассказы».

— Извините за нескромный вопрос, – нетерпеливо сказала Настя. – А что с вами происходило во время войны?

Анна Николаевна и Федор молчали, смотря на огород через окно, по щеке старушки потекла слеза.

«Ну же, пожалуйста», – мысленно взмолилась Настя.

Анна Николаевна молчала. Вместо нее заговорил Федор:

— О том, что было на войне, не говорят вслух. Не дай бог кому‐то еще такое пережить. Анюта попала в еврейское гетто в Минске, еле жива осталась.

— О боже… – Настя прикрыла рот ладонью, желая забрать сказанное обратно.

Она вспомнила ужасные истории о жертвах гетто, которые рассказывала Лена. Перед глазами предстала картина, как расстреливают всех жителей дома без разбора и заселяют новых. Где‐то среди них была и Анна Николаевна, но каким‐то чудом ей удалось выжить.

— После всего, что там было, мне хотелось уехать из Минска навсегда, чтобы ничего не напоминало о произошедшем, – сквозь тяжелый всхлип тихо сказала старушка. – Когда мне предложили распределение в Гродно, я согласилась, не раздумывая. Я знаю, о чем ты хочешь меня спросить, – не Панфилова ли я? Нет, дитя, я никогда не была Панфиловой. У меня была фамилия Фридман.

— Как Фридман? Но… – Настя растерянно смотрела по сторонам, внутри расползалась паника, руки снова начало трясти.

— Вся моя родня тоже была Фридман, но никто не выжил, кроме меня. В последний раз я видела братьев и родителей, когда их увозили на машине куда‐то.

Федор сжал сильнее руку Анны, а затем приобнял.

На улице все так же лил сильный дождь и сверкали молнии. Настя неотрывно смотрела в окно, в голове появился белый шум. Так бывает, когда по телевизору заканчиваются все передачи и на экране видна лишь черно-белая рябь. Еще он бывает между радиостанциями, когда приемник не может словить сигнал. Или когда виниловая пластинка прозвучала полностью и иголка ходит по пустой поверхности. Сознание Насти в тот момент походило на такую виниловую пластинку.

— Будешь еще чаю? – Федор в третий раз повторил вопрос, прежде чем Настя отреагировала на него.

— Нет, спасибо большое, – растерянно ответила Настя. – Извините, я задумалась. Если вы не Панфилова, то у меня больше нет вариантов.

— Дитя, я бы и рада тебе помочь, но, увы, ничем не могу, – развела руками старушка.

Настя пробыла у них еще несколько часов, пока не закончился дождь. Анна Николаевна приготовила жареную картошку и котлеты, и они вместе поужинали. Настина бабушка готовила такие же в детстве.

Вещи не успели высохнуть к вечеру, Анна Николаевна сложила их в пакет и предложила ехать в вещах ее внука. Настя еще раз поблагодарила их за все и отправилась обратно на остановку электричек, натянув на голову черный капюшон. Дождь прекратился, но капли воды все еще стекали с листьев деревьев. Тропинки сильно размыло водой, и приходилось обходить глубокие лужи, кеды превратились из черных в коричневые. Электричка пришла почти сразу, и Настя отправилась обратно в Гродно, а затем прыгнула в поезд до Минска, придя к нему впритык.

Пассажиры вагона странно посматривали на Настину одежду: черная большая толстовка с изображением гигантского паука привлекала много внимания. Дети показывали пальцем и что‐то шепотом говорили родителям, бабушки крестились. И только молодой мужчина, сидящий неподалеку с чехлом от гитары, одобрительно кивнул и заулыбался.