Аничкина иколе - Евгения Якушина Страница 116

Через некоторое время Юлия Павловна позвала Руднева.

— Я не знаю, как вас благодарить, Дмитрий Николаевич, – с чувством сказала директриса.

— Я просто исполнил свой долг, – ответил Руднев со сдержанным поклоном и спросил. – Как девочка? Что доктор говорит?

— Говорит, что она простужена и сильно потрясена, но опасности для жизни нет.

— Слава Богу! – облегчено произнёс Дмитрий Николаевич и с неподдельной искренностью признался. – Я боялся, что она умрёт у меня на руках!

Как это всегда с ним бывало, когда ситуация переставала быть критической и уже не требовала от него выдержки и самообладания, Дмитрия Николаевича захлестнула непомерная усталость. Юлия Павловна заметила, что лицо Руднева враз осунулось, а плечи поникли.

— Вам нужно отдохнуть, друг мой, – сказала она, заботливо коснувшись его руки. – Теперь уж можно. Благодарение Богу, всё окончилось.

— Ещё не окончилось, – возразил ей Руднев, тяжело вздохнув. – Мне не хотелось бы вас расстраивать, Юлия Павловна, но нам с вами предстоит ещё одно испытание. Но это после… А сейчас, вы правы, нам всем нужен отдых… Куда вы отвезёте Стефку?

Опросина тонко улыбнулась, и лицо её на мгновенье просветлело, сделавшись, казалось, моложе.

— К моей стародавней и любимой подруге, – сказала она. – К её императорскому величеству, вдовствующей императрице Марии Фёдоровне. Там девочка точно будет в безопасности. До встречи, Дмитрий Николаевич!

Руднев намеревался склониться к руке Юлия Павловны, но она, опередив его движение, взяла его голову в свои тёплые, мягкие ладони, по-матерински поцеловала в лоб и перекрестила.

Глава 22

Когда утром Руднев входил в Аничкину иколе, до начала уроков оставалось ещё минут сорок. В это время воспитанницы и учителя были в столовой на завтраке, все, кроме, как было известно Дмитрию Николаевичу, Сергея Григорьевича Аршинина, который предпочитал завтракать, как, впрочем, и обедать, и ужинать, в своей комнате в одиночестве. Руднев направился прямо к нему и, не спросив позволения и даже не соизволив постучать, вошёл в скромное убежище математика.

Горбун поднял на незваного гостя глаза, и в лице его сменилась целая гамма эмоций – удивление, возмущение, испуг, гнев – и, наконец, выражение его лица застыло в хмуром надменном вызове.

— Что вам нужно? – отрывисто спросил Аршинин.

— Могли бы поинтересоваться моим здоровьем, – заметил в ответ Руднев и без приглашения сел напротив Сергея Григорьевича.

— С чего я должен им интересоваться? – молодой человек сделался ещё более мрачным.

— С того, что, благодаря вам, я чуть шею себе на лестнице не сломал, и голова у меня до сих пор трещит после того, как вы по ней костылём приложили… Почему вы пытались убить меня, Сергей Григорьевич?

Дмитрий Николаевич задал вопрос таким нейтральным тоном, словно разговор шёл о погоде. В лице математика снова промелькнули и гнев, и испуг, и что-то ещё, сильное, глубокое, болезненное, и снова лицо его стало вызывающим и надменным.

— Что за вздор? – спросил он, будто выплёвывая слова.

— Вздор? Покушение можно считать вздором разве что по сравнению с убийством, – назидательно сказал Руднев, а после тон его переменился и сделался печальным. – Мне очень жаль вас, Сергей Григорьевич. Вы понимаете, что жизнь свою погубили? Как вы – калека – думаете вынести каторгу? Вы там и года не протянете! У вас же вся жизнь была впереди…