Тайна старого саквояжа - Евгений Сухов Страница 12

Виельгорский скосил на него глаза. Ишь, умничает. Разошелся, старый. Вот шельма: с барином своим, с графом Российской империи, шуткует. Ну, погоди ж ты у меня… А впрочем, старик он неплохой. Да и дело свое знает превосходно. Пусть себе… Сколько он в камердинерах? Лет тридцать? Да, пожалуй, что поболее будет. Его ведь еще батюшка покойный, царствие ему небесное, произвел из старших лакеев в камердинеры. А годов-то ему сколько? Граф непроизвольно хмыкнул и отвел от Филимоныча взор: наверное, за шестьдесят… Да нет, более. Под семьдесят — точно. Если не за семьдесят… Ладно, не до счету тут.

— Ступай себе, — отмахнулся граф.

— Так, стало быть, более никаких распоряжений от вашего сиятельства не поступит? — спросил Филимоныч.

— Не поступит, — в тон камердинеру ответил Виктор Модестович.

— Стало быть, я пошел?

— Иди же!.. Да, вот что, старик, — остановил его уже в дверях Виельгорский. — Ты меня, когда мы не на людях, вашим сиятельством не зови, пожалуйста.

— Это отчего же? — прищурил выцветшие глаза Филимоныч.

— Не зови, и все, — отрезал граф.

Но Филимоныч его резкого тона не принял:

— Да отчего же, ваше сиятельство, не звать вас вашим сиятельством? Ежели б я, к примеру, был бы графом, то непременно бы заставлял всех своих слуг величать меня никак не иначе, нежели «вашим сиятельством». Это же… звучит! Нет, ваше сиятельство, — продолжал шутковать старик, — я вас непременно буду звать так, поскольку преисполнен уважения и почитания и помимо прочего…

— Не зови, я сказал! — повторил граф, перебив камердинера, и даже притопнул ногой. — Неловко мне… Да и… ступай ты наконец!

— Слушаюсь! — произнес бодро камердинер и хотел было добавить «ваше сиятельство», но передумал.

Во-первых, потому, что во всем, даже в шутках, нужно знать свою меру. А во-вторых, незачем почем зря злить барина. Он хоть и граф, а все равно что дитя. Рохля, одним словом, хотя уже за сорок годков пробило. А еще добрый он, что по нынешним временам качество весьма редкое…

* * *

Самсон Николаевич Козицкий пребывал в любовной истоме. А все Настька… Чудо-девка! До чего сладка, зараза, просто спасу нет. Вот сейчас вроде и силы на исходе, да и желание на нуле, а посмотрит эдак с хитринкой или нет, с призывом в глазах, тронет за грудь, проведет ласково по дремлющим чреслам — и вот, нате вам! Опять возгорается желание.

Славно! Нет, господа, что ни говорите, а женщина — самое настоящее чудо природы. Пусть даже это будет деревенская девица вроде Настьки. Высокая грудь, без единого изъяна лицо, длинные крепкие ноги… Ведь от всего этого голова идет кругом, наступает дрожание в коленках и появляется холодок в животе! А округлые линии женских форм? Ведь именно они сводят с ума мужчин, поскольку сокрыты одеждами, что заставляет усиленно работать воображение и домысливать о пикантностях женской фигуры.

Самсон Николаевич повернулся на бок и положил ладонь на бедро Настасьи, а лицом уткнулся в ее грудь. Она пахла сеном и яблоками.

До чего же сладкая баба! Нет, не баба. Настасья на бабу не похожа. Бабы вон с коромыслами по селу ходят. Семечки лузгают. Сплетничают. Лаются меж собой. А эта не такая. Есть в ней что-то затаенно благородное, что ли. Даже непонятно, откуда среди навоза такая краса выискалась.

Козицкий помял грудь Настькину, придвинувшись еще теснее, и тут в окошко флигеля легонько стукнули.