Тени южной ночи - Татьяна Устинова Страница 127

— Во дает! — завидев майора, загремел доктор Пушкин. — Тебе кто позволил животное из стерильной обстановки выносить?! Ты у себя в управлении самовольничай, майор, а у меня нельзя! Неси обратно! Настя, кто разрешил?

— Товарищ полковник, — странным голосом проговорил Раневский, вцепившись в собаку. — Она там совсем одна сидит…

— А ты думаешь, я ей цыган с медведя'ми должен пригнать? Чтоб развлекали?!

— Товарищ полковник, разрешите мне ее на пять минут. На улицу вынести. На солнце. Пять минут. Можете засечь.

Пушкин замолк на полуслове, опять покрутил головой, с шумом выдохнул и сказал:

— Засекаю. Пять минут.

Маня вышла следом за Раневским.

Он пристроился на лавочку на самом солнцепеке. Собака сидела у него на ладони. Бумажные прозрачные уши трепетали и ходили ходуном, крошечный нос дрожал. Она изо все сил прижималась к Раневскому и щурилась на солнце.

Маня опустилась рядом.

— Как она выжила? — пробормотала писательница, не глядя на майора.

— Очень хотела выжить.

— Дим, я тоже хотела выжить. Когда осталась одна. Наверное, вот как эта собака.

— Я понимаю.

— Я жила… наперекор. Жила, просто чтоб не умереть.

— Я понимаю.

— Всех спасти нельзя, — продолжала Маня, уверен-ная, что он на самом деле все понимает. — Но ведь кого-то можно.

— Время! — крикнул от дверей Пушкин. — Давайте назад!.. Я вам ее отдам через два дня, тогда целуйтесь с ней сколько хотите!

После того как Лидочку вернули на место — она тотчас же принялась бегать по клетке и очень тихо, словно шепотом, вопросительно гавкнула. Маня вспомнила, зачем они пришли.

Вовсе не за собакой и разговорами о жизни!..

— Василий Иванович, помните, вы говорили, что знали обоих, Истомина и Звягина, его лучшего друга?

Доктор вдруг нацепил очки и по очереди посмотрел на обоих:

— Слух прошел, будто Толян погиб. А вчера моя Галина сказала, что Наталью, жену его, у них в доме прикончили. Вот прям на днях! Правда это?

Раневский кивнул.

— Так ты по этому делу здесь обретаешься?

— Так точно.

— А Леха при каких делах? Он давно уж умер, а где его жена, я знать не знаю.

— Василий Иванович, — горячо вступила Маня. — У вас не сталось никаких старых фотографий Истоминых? Может, свадебных? Или других… семейных?

— А тебе зачем, писательница?

…Не могла же она рассказать доктору… обо всем!

О подложной жене Паулине, которую назначили на эту роль «для раскрутки», о новой возлюбленной Соне Крузенштерн, о красных туфлях в гримерке, о «порше» с номерами «ТОЛЯН», об украденных семейных альбомах и о том, что кто-то прятался в иве!..

Доктор счел бы ее сумасшедшей и не поверил ни единому слову.

Доктор жил в другом мире, где люди, солнце, собаки, горы, виноградники и ачма — все настоящее. Может, не всегда красивое, может, не самое идеальное, но — настоящее. Не имеющее отношения к жажде славы, миллионам подписчиков и криптовалютам.

И Маня соврала доктору. Это она умела.

— Я хочу написать об Истомине, — сказала она. — Историю его жизни. А для этого мне нужны какие-нибудь факты, вот, например, старые фотографии.

— А, — это доктору Пушкину было понятно, — поищу, должно быть, у жены где-то есть. Если чего, пришлю тебе. А ты чего-нибудь нарасследовал, майор?

— Да так, — отозвался Раневский. — Пока только подозреваемых вычеркиваю.

— Наташку жалко больно, — Пушкин вздохнул. — Ее-то за что? И Толян! Говорят, он в Москве большими делами ворочал, а там кто его знает… Такая хорошая у них семья. И парнишка неплохой. Сейчас у молодежи только и забот, что телефоны пялить, а он каждым летом то на бахче, то на винограде — зарабатывал все. Да они все работящие, Истомины.