Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев Страница 127

Женщина снова перевела, тактично опустив упоминание о фашистском концлагере.

— Мы ведь, русские люди, какие? Если понадобится кровь свою пролить – до последней капли прольем, даже не сомневайтесь! Но смотреть, как льется чужая, – увольте! Мы ж не какие-то там испанцы с их корридой… Ферштейн?

Клаус Мангольдер удивился такой постановке вопроса, но возражать не стал – привык относиться стоически ко всему, что происходило с ним в России, и реагировать на это каким-либо образом не счел нужным. Он вежливо улыбнулся кончиками губ и, согласно кивнув, произнес по-русски с легким акцентом:

— Понятно. Да.

— Ну вот и отлично!

Губернатор встал. Выпятив живот, поправил пряжку ремня, подтянул брюки и предложил в следующий раз пойти посмотреть советский цирк – лучший цирк в мире.

* * *

После убийства Максимовых и отъезда губернатора Ревы Романову стало не до спектакля. Размышляя над мотивами убийств, он вышел в фойе и медленно прошелся мимо стенда с фотопортретами артистов театра. Остановился у портрета Максимова-старшего и, еще раз убедившись в том, что это именно он сидел той ночью за рулем красной «Ауди», пожалел, что не додумался заглянуть сюда раньше. Перевел взгляд на портрет Максимова-младшего, постоял, разглядывая его насмешливое лицо, и решил сходить за кулисы – посмотреть, что там.

За кулисы его не пустили. Едва он протянул руку к двери с надписью «Посторонним вход воспрещен», как стоявший рядом сержант с окриком: «Туда нельзя!» – перегородил дорогу. В ту же секунду дверь открылась, и из нее в сопровождении невысокого лейтенанта милиции появился Никита Малявин.

Попросив Малявина впредь вести себя прилично, лейтенант приказал сержанту никого в служебное помещение не пускать, а если кто-то будет нарушать общественный порядок или, хуже того, буянить, вызывать наряд.

Малявин презрительно махнул на него рукой: дескать, тоже мне, напугал, и протянул ее для приветствия Романову.

Спросил, как дела.

— Нормально, – пожав ладонь, ответил Романов. – А ты все, как я посмотрю, шумишь?

— Да пошел он! Ты лучше расскажи, что у вас тут творится?

— У кого это «у вас»?

Малявин задумчиво посмотрел на вышедшую вслед за ними женщину с озабоченным лицом. Проводил ее долгим взглядом и спросил, как расценивать этот ответ – как конец их долголетней дружбы или только как временную передышку.

— Ты о чем? – не понял Романов.

Малявин сказал, что он говорит о нем – театрале хреновом, человеке, который впервые за двадцать лет пришел в театр именно в тот момент, когда в нем произошло двойное убийство.

— Вот только не говори мне, что это совпадение, я тебя умоляю! Я этого даже слышать от тебя не хочу!

— С чего ты взял, что я не ходил в театр двадцать лет? Я, если хочешь знать, был здесь совсем недавно.

— Да ты что! – нарочито радостно воскликнул Малявин. – Значит, сегодняшняя история началась не сегодня? Понял. Когда?

Романов задумался. То, что он оказался в театре во время убийства тех, кто собирался убить его самого, показалось символичным и действительно несколько странным.

— Ладно, – сказал он. – Слушай.

Не вдаваясь в подробности, рассказал Малявину обо всем, что произошло с ним, начиная с посещения спектакля «Чайка», когда он впервые предположил, что человек, поджидавший его у подъезда дома, являлся актером Русского драматического театра, и заканчивая убийствами за сценой.