Тень за стеной - Валерий Шарапов Страница 13

«О как», – Богомаз удивился, хотя виду не подал, только уточнил: – То есть ваш это Штукин?

— А что – ваш?

— Да нет, забирай, если нужен. А что он?

— Я не все поняла, – призналась Катерина, – но Макарыч сказал, что мне нужно на опознание. Если, дескать, хозяйка признает, то поедет Вася уже в колонию.

— А должна опознать?

— Да не должна. Он клялся, что завязал.

— И получается, что ты ему веришь?

— Так свои люди, который раз видимся, можно сказать сроднились, – хихикнула Катерина и объяснила, что Штукин по-своему легендарный тип – цыганенок, как утверждает, беспризорный и сирота. Твердо стоит на том, что ему пять лет, – само собой, бьет на жалость и стоит на том, что ему пять, но врет, что все девять? Маленький, это да, потому что с ним на руках милостыньку просили лет до трех, потому и не вырос.

— Слабоумный? – поинтересовался Богомаз.

— Скорее, сильно умный. И неразменный пятак. В наш ДПР третий раз попадает. Пропарят его в бане, вшей-гнид вычешут, сопли полечат, оденут-обуют, потом наш эвакуатор отвозит, куда распределят, – а через какое-то время снова звонят, чтобы приезжали и забирали.

— Сбегает, паршивец?

— Отовсюду. Три учреждения уже под внеочередные проверки подвел.

— Но из вашего приемника не сбегает, – заметил Богомаз.

— Говорит, что незачем, ему у нас нравится. Прощаясь, каждый раз обещает вернуться. – Катерина глянула на часы и заторопилась: – Ой, опаздываю!

— Пошли вместе, – предложил Богомаз, – со мной бить не будут.

Оказалось, что она не опоздала. В ожидании хозяйки квартиры малолетний Штукин уплетал пожертвованную тушенку, облизывая толстенькие пальчики. Круглый и низенький, он рос не в высоту, как все нормальные люди, а в ширину. При этом отличался отменной ловкостью и изворотливостью.

Достаточно сказать, что за руку Штукина ни разу не ловили… или ловили, но он умел так поддать слезы и надавить на жалость, что его отпускали, еще и накормив. Может, поэтому он и был такой круглый.

Войдя в кабинет, Григорий Александрович сразу скрылся в подходящий угол, а Штукин увидел Введенскую и обрадовался ей как родной.

— Вася, ты опять за свое?

— Я?! Да ни в жисть!

— А кто снова сбежал? Тебя же в Рузу направляли, там-то что не так?

Парень закатил глазки, черные, с синеватыми белками:

— Что вы, это же Руза! Место царское, люди добрые.

— Сбежал зачем?

— Так поделать ничего не могу, Катерина Сергеевна! Такая у меня охота к перемене мест, такой я воробей вольный…

Введенская глянула на часы и завершила его мысль:

— …куда хочу – туда лечу. Это все понятно, а с квартирой то?

— Какой квартирой?

— А в Луковом переулке, дом шесть.

— Не я это, – твердо заявил Штукин. – Как на духу, Катерина Сергеевна, я ни-ни!

— Смотри, вот сейчас хозяйка придет.

— А пусть приходит! Правда – она всегда торжествует, я в это крепко верю.

— Я тоже, – согласилась Введенская, доставая платок, – дай руки вытру, смотри, весь измазался.

— У меня свой, – важно заявил Штукин и принялся шарить жирными руками по карманам.

Появился Полозов с «подсадными», причем крайне неудачными.

Один был лопоухий рыжеватый пацан, намного старше Штукина, в спортивной курточке и в шароварах. Он что-то толковал о том, что у него горло и кашель, поэтому он не в школе. А мяч под мышкой – «ничего, не считается». Вторая «подсадная» фигура вообще не подходила – ни по полу, ни по возрасту. Это была девчонка, хотя и в штанах, точнее спецовке. Когда она вошла, показалось, что ей лет двенадцать, а когда по-хозяйски выбрала стул и плюхнулась в него нога на ногу, стало ясно, что лет четырнадцать. Она заговорила, нарочито растягивая гласные, – и тут даже привычную Катерину передернуло. Ну в точности манерная перезрелая финтифлюшка, из тех, что с мамашами-домохозяйками отдыхают в Гаграх от зимнего безделья.