За седьмой печатью - Евгения Якушина Страница 14

— И мораль и него тоже будет своя? – продолжал наседать Борэ.

— Ну конечно!

— А кто же будет устанавливать эту мораль и законы? И кто гарантирует, что правила сверхчеловека станут учитывать интересы обычных, низших представителей рода человеческого?

— Это будет заложено в самой природе сверхчеловека! – уверенно произнес Зорин.

Его поддержал Семин:

— Конечно, уважаемый Григорий Дементьевич, так оно и есть! Если вы внимательно читали Ницше, то должны помнить…

— Да что мне Ницше! – перебил его Борэ. – Сверхчеловек, пиши о нем, не пиши, есть аллегория стремления одного индивидуума доминировать над другим. Это желание было хорошо известно и до доктора Ницше.

— Под «доминировать» вы, конечно, понимаете насилие? – вступил в беседу доктор Штольц. Он выглядел так, как и положено почтенному доктору: уже не молод, но подтянут, степенные манеры и спокойная немногословная речь.

— А вы знаете другие способы доминирования?

— Я согласен, что в сверхчеловеке Ницше нет ничего нового и оригинального, – безапелляционно, в менторской манере поддержал Борэ профессор Левицкий, мужчина лет шестидесяти, высокий, чрезвычайно тучный, с полнокровным лицом, пышными седыми бакенбардами и низко нависшими густыми бровями, из-под которых посверкивали чрезвычайно строгие глаза. – Вся история человечества – бесконечная вереница примеров того, как некая личность, возомнив себя в праве и в силах подчинять себе других, возносится или пытается вознестись выше посредственностей и толпы. Правда, пока все эти примеры заканчиваются крахом этих сверхличностей.

— Но это пока, – не унимался Борэ. – А если предположить, что в руках сверхличности окажутся все достижения технического прогресса, включая оружие? В этом случае его шансы против посредственностей и толпы, как вы выразились, господин профессор, окажутся несравненно выше. Что же в этом случае удержит его от гегемонии?

— Главная ошибка ваших рассуждений в том, что вы не учитываете величие духа, которого достигнет сверхчеловек, – снова кинулся в бой Семин.

— А с чего это он должен его достичь? – поинтересовался доктор Штольц, которого этот спор, кажется, забавлял.

— В этом цель эволюции духа! – убежденно заявил Зорин.

— Почему вы в этом так уверены? – задал вопрос доктор, разглядывая что-то на донышке своей чашки. – Вы, молодые люди, считаете, что эволюция – это переход от худших качеств к лучшим, да только все не совсем так. «Лучшее» и «худшее» в контексте эволюции есть не что иное, как «целесообразное» и «нецелесообразное». Вот, например, акула. В ходе эволюции она отрастила себе несколько рядов острейших зубов, поскольку это было лучшим для охоты, и стала опаснейшим хищником. Она, в терминах Ницше, настоящая сверхрыба. Однако ее мораль, если так можно выразиться, далека от высоких идеалов.

— Вы говорите о животном, – Семин не желал сдавать их с Зориным позиций. – Человек же – дело другое! Вот скажите, Федор Федорович, разве жившие в пещерах первобытные люди не были более жестокими и безнравственными, чем люди Средних веков? И разве мы, современные люди, не цивилизованнее средневековых варваров? Наши законы. Наша мораль. Они ориентированы на общественное благо, пусть даже и не идеальны.

— Общество, конечно, становится цивилизованнее, – подтвердил Левицкий и тут же возразил – Чего об отдельном человеке сказать нельзя.